— Нет. Приведи. — Фрона быстро соображала. — Приведи ее сюда.
— Лучше…
— Ступай.
Хоу-Ха заворчала, но подчинилась приказанию, и, когда она спускалась по лестнице, в голове ее смутно и тяжело ворочались недоуменные вопросы: почему это разница в цвете кожи делает одних господами, а других слугами?
Одним взглядом Люсиль охватила Фрону, с улыбкой протягивавшую ей руку, изящный туалетный стол в глубине комнаты, простое убранство и тысячи мелочей девичьей кельи. Уют и чистота, которыми веяло от этого уголка, всколыхнули в молодой женщине воспоминания о собственной юности и взволновали ее. Взор ее омрачился, и она сразу как-то ушла в себя.
— Я рада, что вы пришли, — говорила тем временем Фрона, — мне так хотелось снова повидаться с вами, но снимите же вашу тяжелую доху. Какая она чудесная, что за великолепный мех, что за работа!
— Да, из Сибири. — Люсиль едва удержалась, чтобы не добавить: «Подарок от Сэн Винсента», и вместо этого сказала: — Сибиряки еще не научились плутовать.
С прирожденной грацией, которая не ускользнула от глаз влюбленной в красоту девушки, Люсиль опустилась на низкую качалку. Гордо закинув голову, она молча слушала Фрону, с бесстрастным удовольствием наблюдая, как та мучительно старалась завязать разговор.
«Зачем она пришла?» — спрашивала себя Фрона, болтая о мехах, о погоде и прочих безразличных вещах.
— Если вы не заговорите, наконец, Люсиль, я скоро начну нервничать, — в отчаянии произнесла девушка. — Случилось что-нибудь?
Люсиль подошла к зеркалу и взяла среди безделушек, расставленных на подзеркальнике, миниатюру Фроны.
— Это вы? Сколько вам здесь лет?
— Шестнадцать.
— Сильфида, но холодная, северная…
— Кровь согревается у нас поздно, — возразила Фрона, — но…
— От этого она не менее горяча, — рассмеялась Люсиль. — А сколько вам теперь?
— Двадцать.
— Двадцать, — медленно повторила Люсиль. — Двадцать. — Она снова уселась на прежнее место. — Вам двадцать, а мне двадцать четыре.
— Какая маленькая разница!
— Но наша кровь согревается рано. — Люсиль, казалось, бросала ей упрек через бездонную пропасть, которая не измеряется годами.
Фрона с трудом подавила неприятное чувство, вызванное этим замечанием. Люсиль снова встала, посмотрела на миниатюру и вернулась на место.
— Что вы думаете о любви? — спросила она вдруг, и лицо ее озарилось ласковой улыбкой.
— О любви? — переспросила девушка.
— Да, о любви. Что вы о ней знаете? Что думаете?
Целый поток определений, пылких и восторженных, чуть не сорвался с языка Фроны, но она сдержалась и ответила:
— Любовь — это жертва.
— Прекрасно. Жертва. Но вознаграждается ли она?
— Да, конечно. Разумеется, вознаграждается. Кто же может сомневаться в этом?
В глазах Люсиль мелькнул насмешливый огонек.
— Почему вы улыбаетесь? — спросила Фрона.
— Посмотрите на меня, Фрона. — Люсиль выпрямилась во весь рост, и лицо ее вспыхнуло. — Мне двадцать четыре года. Я не пугало и не дура. У меня есть сердце и в жилах течет яркая, горячая красная кровь. Я любила. Не помню, бывала ли я вознаграждена, знаю только, что расплачивалась сама — и дорогой ценой.
— В этой расплате и заключается ваша награда, — горячо подхватила Фрона. — Если любовь ваша была ошибкой, то вы все же любили, вы давали счастье и служили любимому человеку. Чего же вам еще?
— Ребяческая любовь, — усмехнулась Люсиль.
— О, вы не правы.
— Нет, права, — твердо ответила Люсиль. — Вы скажете мне, что испытали любовь, что на ваших глазах нет повязки и вы ясно видите всю правду, что, прикоснувшись губами к краю чаши, вы определили вкус напитка и нашли, что он превосходен. Ба! Ребяческая любовь. О Фрона, я знаю, вы сама женственность, и ваше великодушное сердце не станет обращать внимания на мелочи, но… — она постучала тонким пальцем по лбу, — все это пока только здесь, в голове. Напиток этот пьянит сильнее вина, а вы слишком много вдыхали его паров. Но выпейте жидкость, опрокиньте бокал и попробуйте после этого сказать, что напиток хорош. Нет, прости меня, Боже! — страстно воскликнула она. — Бывает и хорошая любовь. И вы больше, чем кто-либо, достойны
