— Я знаю, что могла бы полюбить вас, но вы чересчур глубоко запрятали все, что мне симпатично.
Губы Люсиль вздрогнули, точно собираясь заговорить. Но она молча завернулась в свою доху и повернулась к выходу.
Фрона сама проводила ее до дверей, и недоумение Хоу-Ха еще усилилось: кто же такие эти белые, которые создают законы, чтобы самим же нарушать их?
Когда дверь закрылась, Люсиль плюнула на тротуар.
— Тьфу, Сэн Винсент! Я осквернила свой язык твоим именем!
И она плюнула еще раз.
— Войдите!
Услышав это приглашение, Мэт Маккарти повернул ручку, открыл дверь и тщательно закрыл ее за собою.
— Ах, это вы! — Сэн Винсент окинул вошедшего мрачным, рассеянным взглядом, но, спохватившись, приветливо протянул ему руку. — Здорово, Мэт, старина! Мои мысли были за тысячу миль отсюда, когда вы вошли. Берите стул и усаживайтесь. Вот табак. Попробуйте его и скажите свое мнение.
«Нет ничего удивительного, что мысли твои витали за тысячу миль отсюда», — решил про себя Мэт, вспомнив, что в темноте он повстречался по дороге с женщиной, до странности похожей на Люсиль. Но вслух он заметил: — Так, так, замечтались в сумерках, не удивительно.
— Почему это? — живо спросил корреспондент.
— Да потому что по дороге к вам я повстречался с Люсиль, и следы ее мокасин ведут прямо к вашему жилью. У этой девчонки жало преядовитое, только тронь, — усмехнулся Мэт.
— В этом-то вся беда, — чистосердечно признался Сэн Винсент. — Мужчина лишь взглянет на женщину, позабавится с ней минуту, а она сейчас же требует, чтобы эта минута длилась вечность.
— Не так-то легко развязаться со старой любовью, а?
— Да, пожалуй. Вы поймете меня, Мэт. Сразу видно, что вы славно пожили в свое время.
— В мое время? Берусь доказать вам, что я и сейчас в грязь лицом не ударю.
— Разумеется, разумеется. Достаточно взглянуть на ваши глаза. Горячее сердце и легкомысленный взор, Мэт! — Он с сердечным смехом похлопал гостя по плечу.
— Но мне не угнаться за вами, Винсент. Вы настоящий злодей по части женского пола; так и гибнут бедняжки, словно мухи. Немало поцелуев вы получили от них, немало разбили сердец. Но знаете ли вы, Винсент, что такое настоящее чувство?
— Что вы хотите сказать?
— Настоящее, настоящее чувство, ну, как бы это сказать, — были вы когда-нибудь отцом?
Сэн Винсент покачал головой.
— И мне тоже не пришлось. Но испытали ли вы когда-нибудь отеческую любовь?
— Не знаю, право. Думаю, что нет.
— Ну а я испытал. И это, скажу вам, настоящее чувство. Если случалось когда-нибудь мужчине вскармливать ребенка, то так было именно со мной. Девчурка была… теперь она уже большая, совсем взрослая девушка. И если это вообще возможно, я люблю ее больше, чем ее родной отец. К несчастью, кроме нее, я любил на свете только одну женщину, но она была замужем. Поверьте, что я никогда никому не проронил об этом слова, даже для нее моя любовь осталась тайной. Но она умерла, упокой, Господи, ее душу!
Голова его опустилась на грудь, и перед глазами встал образ белокурой саксонки, освещавшей, точно луч солнца, сруб на берегу реки Дайи. Подняв глаза, он увидел, что Сэн Винсент, погрузившись в собственные думы, смотрит в пол, не слушая его.
— Довольно глупостей, Сэн Винсент!
Корреспондент с усилием оторвался от своих мыслей и увидел, что маленькие синие глазки ирландца пронизывают его насквозь.
— Порядочный ли вы человек, Сэн Винсент?
Еще секунду они рылись в душе друг друга, и Мэт мог поклясться, что не упустил в этот момент ни малейшего дрожания или трепета век Сэн Винсента.
Он с торжеством грохнул кулаком по столу.
— Клянусь честью — нет!
Корреспондент придвинул к себе кружку с табаком и свернул папироску. Он сворачивал ее тщательно, и тонкая папиросная бумага едва шелестела в его твердых пальцах. Но в то же время краска горячей волной поднималась из-за ворота его рубашки, сгущаясь во впадинах щек и заливая скулы и лоб, пока все лицо не запылало ярким румянцем.
— Так, хорошо! Это избавляет меня, по крайней мере, от необходимости пачкать руки. Винсент, человече, эта девочка, превратившаяся в женщину, спит сегодня в Даусоне. Помоги нам Боже, но мы никогда уже не склонимся к подушке такими чистыми и непорочными, как она. Винсент, вот вам мой завет:
