духа и тихонько посмеивалась.
Бишоп попробовал выдавить из себя: — Здравствуйте! — но ему не удалось разбить молчание, которое снова воцарилось в комнате.
Фрона подождала минуту и сказала:
— Добрый вечер, господа!
— Сюда, пожалуйста, — сказал Вэнс, успевший за это время немного освоиться с положением. Он усадил Фрону у печки против Бланш. — Снимите поскорее обувь и не слишком злоупотребляйте огнем. Я посмотрю, что бы добыть для вас.
— Холодной воды, пожалуйста, — попросила она. — Это сразу вызовет реакцию. Дэл принесет.
— Надеюсь, что это не серьезно?
— Нет. — Она покачала головой и улыбнулась ему, торопливо стаскивая свои обледеневшие мокасины. — Я не успела сильно отморозить их. В худшем случае, пожалуй, сойдет кожа.
В хижине снова воцарилось натянутое молчание, нарушаемое только Бишопом, который хлопотал с водой и тазом, и Корлисом, искавшим свои самые маленькие и нарядные домашние мокасины и самые теплые носки.
Фрона, энергично растиравшая себе ноги, вдруг остановилась.
— Я вовсе не хочу замораживать вашего веселья оттого, что продрогла сама, — сказала она смеясь. — Пожалуйста, продолжайте.
Джек Корнелл выпрямился и старательно прочистил горло, а Дева приняла чрезвычайно независимый вид, но Бланш подошла к Фроне и взяла из ее рук полотенце.
— Я промочила ноги там же, где и вы, — сказала она и, опустившись на колени, принялась с силой растирать замерзшие ноги.
— Полагаю, что с этими вы как-нибудь обойдетесь. Вот, — сказал Вэнс, перебрасывая им пару домашних мокасин и шерстяные обмотки, которые обе женщины, посмеиваясь и обмениваясь тихими замечаниями, принялись натягивать на ноги.
— Но скажите ради Бога, как вы очутились одна на тропе в это время? — спросил Вэнс. В душе он восхищался той простотой и тактом, с которыми она относилась ко всему происходящему.
— Я знаю, что вы побраните меня, — ответила она, помогая Бланш расставить перед огнем мокрую обувь. — Я была у миссис Стэнтон. Прежде всего нужно сказать вам, что мы с мисс Мортимер уже неделю гостим у Пентли. Но возвращаюсь к рассказу. Я собиралась уйти от миссис Стэнтон еще засветло, но ее ребенок напился керосина, а муж был в Даусоне, и наша тревога за малыша улеглась каких-нибудь полчаса назад. Миссис Стэнтон и слышать не хотела о том, чтобы отпустить меня одну, но я ее убедила, что бояться нечего. Я просто представить себе не могла, что лед может подтаять в этакий мороз.
— Как вы откачали мальца? — опросил Дэл, горя желанием поддержать завязавшийся разговор.
— Заставили его жевать табак. — И когда взрыв смеха затих, она продолжала: — Горчицы не было ни крошки, и я не могла придумать ничего лучшего. Кроме того, Мэт Маккарти спас мне однажды таким образом жизнь в Дайе, когда у меня был круп. Но вы пели, когда я вошла, пожалуйста, продолжайте.
Джек Корнелл с трудом изрек:
— Я уже спел свое.
— Ну, так вы, Дэл. Спойте «Летучее облако». Вы всегда пели его, спускаясь по реке.
— Ах, он уже пел его, — сказала Дева.
— Ну, так спойте вы. Я уверена, что вы поете.
Она улыбнулась Деве, и та исполнила замечательный романс с искусством, на которое она сама едва ли считала себя способной. Холодок, внесенный появлением Фроны, быстро рассеялся, и песни, тосты и шутки полились с новым жаром. Фрона не отказалась пригубить пунш и внесла свою лепту, спев «Анни Лаури» и «Бен Болт». При этом она украдкой наблюдала за тем, как вино постепенно одурманивало и без того насыщенные алкоголем головы Джека Корнелла и Девы. Это было новое впечатление, и она радовалась ему, хотя в то же время огорчалась за Корлиса, довольно кисло исполнявшего свои обязанности хозяина.
Однако он не особенно нуждался в сочувствии.
«Всякая другая женщина…» — повторял он мысленно в двадцатый раз, глядя на Фрону и стараясь представить себе на ее месте многочисленных женщин, которых он встречал когда-то за чайным столом своей матери. А что если бы они постучались в дверь и вошли, как сделала это Фрона? Не далее как вчера его покоробило бы от того, что Бланш растирает ей ноги, но теперь он восторгался Фроной, которая позволила ей сделать это, и даже сама Бланш стала теперь как-то ближе его сердцу. Быть может, в молодом человеке сказывалось возбуждение, вызванное вином, но только огрубелое лицо Бланш показалось ему вдруг очень симпатичным.
Надев свои просохшие мокасины, Фрона терпеливо дослушивала Джека Корнелла, который, икая, произносил последний запутанный тост.
— За… ик… человека, — голос его точно вырывался из бочки, — человека… ик… который создал… создал…
— Эту благословенную страну, — подсказала Дева.
