с себя всякую ответственность за недоработки старого издателя и что «Пери и жемчуг» ему лично совсем не нравится.
Однако самое жестокое оскорбление нанес Мартину чикагский журнал «Глобус». Мартин долго удерживался и не посылал «Песни моря», пока голод не заставил его, наконец, сделать это. Отвергнутые чуть ли не дюжиной разных журналов, стихотворения эти попали, наконец, и в редакцию «Глобуса». Сборник состоял из тридцати стихотворений, и Мартин должен был получить по доллару за каждое. В первый же месяц были напечатаны четыре стихотворения, и он тотчас же получил чек на четыре доллара, но когда он просмотрел журнал, то пришел в ужас от искажений, которым они подверглись. В некоторых случаях были изменены названия. Но все это было ничто по сравнению с искажениями, которым подверглись самые стихотворения. Мартин скрежетал зубами, потел и хватался руками за голову. Целые фразы, строчки и стансы были выброшены, перепутаны или изменены до неузнаваемости. Иногда его собственные строфы заменялись чужими. Он не хотел верить, что здравомыслящий редактор мог совершить что-либо подобное, и решил, что поэмы его были, должно быть, искалечены рассыльным или стенографом. Мартин немедленно написал издателю, чтобы он прекратил печатание его стихов и возвратил их ему. Но, несмотря на неоднократные просьбы, требования и угрозы, издатель не откликался. Это безобразие продолжалось месяц за месяцем, пока все тридцать стихотворений не вышли в свет, и из месяца в месяц Мартин получал чеки за те стихи, которые появились в последнем номере журнала.
Несмотря на все эти неудачи, воспоминание о чеке в сорок долларов, полученном от «Белой мыши», поддерживало Мартина, хотя ему все больше и больше приходилось заниматься теперь ремесленной работой. Он нашел возможность зарабатывать в сельскохозяйственных и промышленных журналах, попытался проникнуть в религиозные еженедельники, но с ними иметь дело оказалось невыгодно: тут легко можно было умереть с голоду. В критическую минуту, когда черный костюм снова был заложен, Мартину опять несколько повезло на конкурсе, устроенном местным комитетом республиканской партии. Конкурс состоял из трех номинаций, и он оказался победителем во всех, горько насмехаясь над самим собой и над тем, что жизнь заставляет его прибегать к таким уловкам, чтобы добывать себе кусок хлеба. Его стихотворение получило первую премию в десять долларов, его боевая песнь — вторую, в пять долларов, а статья о принципах республиканской партии — первую премию в двадцать пять долларов, что очень обрадовало его, пока он не явился за получением денег. Что-то произошло в республиканском комитете, и хотя в числе его членов были один богатый банкир и сенатор Штата, денег не оказалось. Пока длились переговоры, он доказал, что понимает также и принципы демократической партии, ибо удостоился первой премии за свою статью на таком же конкурсе, объявленном этой партией. Кроме того, на этот раз он получил и деньги, двадцать пять долларов. Но сорока долларов, присужденных на первом конкурсе, он так никогда и не увидел.
Поскольку теперь он мог видеться с Рут только урывками, а путешествие из северного Окленда к Морзам и обратно отнимало слишком много времени, Мартин решил выкупить велосипед и оставить вместо него ростовщику свой черный костюм. Велосипед не только служил ему для физических упражнений и сберегал время, но также давал возможность видеться с Рут. Короткие парусиновые брюки и старый свитер могли сойти за довольно приличный велосипедный костюм и позволяли ему таким образом кататься с Рут. Он все равно не мог уже видеться с ней в ее собственном доме, ибо миссис Морз усердно вела свою кампанию развлечений. Люди, которых он встречал у Морзов и на которых еще недавно смотрел снизу вверх, теперь раздражали его. Они уже упали в его глазах. Тяжелые обстоятельства, разочарования и усиленная работа сделали его нервным и раздражительным, и разговор с такими людьми доводил его до бешенства. Он не переоценивал себя и сравнивал свой ум не с ограниченным умом этих людей, а с умами тех мыслителей, произведения которых с удовольствием читал. Он ни разу не встречал в доме Рут ни одного человека с широким кругозором, за исключением профессора Колдуэлла, да и того он видел там лишь один раз. Все же остальные были люди ограниченные, ничтожные, поверхностные, узкие догматики и невежды. Особенно поражало его их невежество. Почему они такие? Где же их хваленое образование? Ведь они имели в своем распоряжении те же книги, которые читал он. Как случилось, что они ничего из них не извлекли?
Он знал, что существуют великие умы, глубокие мыслители; доказательством этому служили книги, те книги, которые подняли его выше уровня Морзов. И он знал, что в мире существуют более высокие умы, чем те, которые он встречал в кругу Морзов. Он читал также английские романы из светской жизни, в которых мужчины и женщины беседовали о политике и философии. Он читал и о салонах больших городов даже в Соединенных Штатах, где ум и искусство сочетались в гармоничное целое. Прежде он думал, по наивности, что все люди высших классов, живущие в хороших условиях, непременно отличаются большим умом и стремлением к красоте. Культура и крахмальные воротнички являлись для него синонимами, и он ошибочно полагал, что университетское образование и знание — это одно и то же.
Ну что же, он будет прокладывать себе дорогу вперед и вверх и возьмет с собой Рут. Он горячо любил ее и твердо верил, что она может блистать всюду. Он ясно видел отпечаток, который наложило на него прежнее окружение, и понимал, что то же самое произошло и с Рут. У нее не было возможности развиваться в нужном направлении. Книги на полках ее отца, картины на стенах, ноты на рояле — все это была лишь одна видимость. Настоящей литературы, настоящей музыки, настоящей живописи Морзы и им подобные не понимали и не чувствовали. Но еще важнее всего этого была сама жизнь, что касается ее, тут они были безнадежными и непроходимыми невеждами. Несмотря на маску либерального свободомыслия, они все же на два поколения отстали от современной науки. Их мышление отдавало средневековьем, а взгляды на вселенную и на происхождение жизни поражали его своим сходством с метафизическим мировоззрением, столь же древним, как пещерный человек, пожалуй, даже еще древнее. Это был тот же процесс мышления, который заставлял первого обезьяноподобного человека ледникового периода бояться темноты и внушал первому иудею мысль о том, что Ева создана из Адамова ребра. Он же внушил Декарту мысль построить идеалистическую систему вселенной на основах собственного ничтожного «я». А одно британское
