Он почувствовал, что рука, гладившая его по волосам, на секунду остановилась, но сейчас же опять возобновила свою ласку. Он увидел, что лицо Лиззи стало суровым, но то была суровость решимости, так как легкий румянец все еще играл на ее щеках и она вся горела и словно таяла.
— Я не то хотела сказать, — начала она и запнулась. — Или, вернее, мне все равно! Мне все равно! — повторила она. — Я горжусь тем, что мы друзья. Я готова для вас на все. Видно, уж так я создана.
Мартин сел. Он взял ее за руку. Сделал он это спокойно, по-дружески, но без пылкости и страстности; от этой чисто дружеской ласки на Лиззи повеяло холодом.
— Не будем больше говорить об этом, — сказала она.
— Вы незаурядная и благородная девушка, — сказал он. — А гордиться нашим знакомством должны не вы, а я. Я и горжусь им, да, я горжусь. Вы для меня луч света в очень темном мире, и я должен быть честным с вами, так же, как и вы со мной.
— Мне все равно, честны вы со мной или нет. Вы можете сделать со мной все, что хотите. Можете втоптать меня в грязь и ходить по мне. Но, кроме вас, я никому бы этого не позволила, — добавила она, вызывающе сверкнув глазами. — Недаром же я берегла себя с детства.
— Именно поэтому-то я и не стану этого делать, — ласково сказал Мартин. — Вы так великодушны, что вызываете меня на такое же великодушие. Жениться я не могу; не могу и… любить, не женившись, хотя и позволял себе это в прошлом. Я жалею, что пришел сюда сегодня и встретился с вами. Но теперь уже ничего не поделаешь, я никогда не ожидал, что так выйдет. Послушайте, Лиззи. Я просто выразить не могу, как я хорошо к вам отношусь. Я больше, чем люблю вас. Я восхищаюсь вами, и я уважаю вас. Вы прекрасны, и вы поразительно добры. Впрочем, к чему слова? Но есть одна вещь, которую я очень хотел бы сделать. Вам тяжело живется — позвольте мне облегчить вашу жизнь. — В глазах у Лиззи появился было радостный блеск, но он тотчас же опять угас. — Я должен скоро получить деньги, целую кучу денег.
В эту минуту он оставил мысль о долине и бухте, о замке с соломенными стенами и о хорошенькой белой шхуне. В конце концов, не все ли равно. Он мог уехать, как часто это делал прежде, простым матросом на любом корабле, отправляющемся в любую страну.
— Я хотел бы отдать эти деньги вам. Наверное, вам чего-нибудь хочется — поступить в школу или в коммерческое училище… Может быть, вам хочется стать стенографисткой? Я мог бы вам это устроить. Или, быть может, ваши родители живы? Я помог бы им открыть какое-нибудь дело, бакалейную торговлю или еще что-нибудь. Что хотите, только скажите, и я все сделаю.
Она молчала и неподвижно сидела, глядя в одну точку; она не плакала, у нее подступил к горлу комок. Мартин так хорошо понял ее состояние, что у него самого болезненно сжалось горло. Он пожалел, что заговорил на эту тему. То, что он предложил ей, казалось таким ничтожным, таким пошлым в сравнении с тем, что она предлагала ему. Он предлагал ей нечто малоценное, с чем он мог расстаться без малейшего сожаления, тогда как она предлагала ему себя всю, согласна была вынести и позор, и стыд, и грех, и пожертвовать надеждой на будущую жизнь.
— Не будем об этом говорить, — сказала она; голос у нее оборвался; чтобы скрыть это, она закашлялась. Она встала. — Пойдемте, пора домой. Я ужасно устала.
Праздник уже кончился, и почти все, пришедшие сюда повеселиться, успели разойтись. Но когда Мартин и Лиззи вышли из-под тени деревьев, они увидели, что вся компания его друзей поджидает его. Мартин сразу понял, в чем дело. Видимо, на него готовилось нападение, и приятели решили стать его телохранителями. Они вышли из ворот парка; за ними следом двигалась вторая компания — друзей противника Мартина, которых тот собрал, чтобы отомстить за то, что у него отбили Лиззи. Несколько полицейских, предчувствуя драку, отправились за ними, чтобы помешать им; они проводили обе группы до вокзала и посмотрели за тем, чтобы они сели в разные вагоны поезда, шедшего в Сан-Франциско. Мартин сказал Джимми, что сойдет на остановке у Шестнадцатой улицы и там пересядет на оклендский трамвай. Лиззи все время молчала, не проявляя интереса к тому, что происходило.
Поезд подошел к вокзалу на Шестнадцатой улице; уже был виден ожидавший трамвай; кондуктор нетерпеливо дергал звонок.
— Вон трамвай, — посоветовал Джимми. — Садитесь в него, а мы постараемся задержать их. Да бегите же! Живо!
Враждебная группировка временно была сбита с толку этим маневром; поняв, в чем дело, вся компания выскочила из поезда и бросилась вдогонку. Степенные и положительные обитатели Окленда, сидевшие в трамвае, не обратили внимания на бежавших во всю мочь молодого человека и девушку, которые быстро вскочили и заняли места на передней площадке. Они так и не поняли, что общего между этой парой и Джимми, который уже с подножки крикнул вагоновожатому:
— Отчаливай скорее, приятель, и давай ходу!
В то же мгновение Джимми обернулся, и пассажиры увидели, что он хватил кулаком по лицу какого-то подбежавшего к трамваю человека, пытавшегося вскочить на подножку. Тотчас же в воздухе замелькали кулаки и посыпались удары на какую-то ватагу, желавшую влезть в вагон. Джимми и его товарищи, заняв всю длинную подножку открытого трамвая, отражали нападение. Раздался громкий звонок, и трамвай рванул с места как раз тогда, когда друзьям Джимми удалось отогнать наконец последних из нападавших. Трамвай быстро удалялся, оставив далеко позади шум и суматоху драки; испуганные пассажиры были далеки от мысли, что причиной свалки стали тот скромный молодой человек и хорошенькая девушка-работница, которые сидели в уголке вагона.
Мартин наслаждался дракой; пока она продолжалась, он испытывал волнение и трепет заядлого борца. Но эти ощущения скоро исчезли, и его охватила глубокая грусть. Он почувствовал себя очень старым — лет на сто старше этих беспечных, беззаботных людей, товарищей его юности. Он ушел от
