заключенные, уже страдавшие голодным поносом, были грязны и без того. Михай Циолковский, один из первых заключенных Освенцима, вспоминал, что в ночное время больные заключенные испражнились прямо на спящих на полу[1234]. Еще одной постоянной угрозой был тиф, типичная болезнь массового содержания под стражей; ее переносчиками были неистребимые в концлагерях вши [1235].
Основной реакцией эсэсовцев на резко ухудшающиеся условия в концлагерях были разговоры. Вместо того чтобы настаивать на улучшениях и класть больше больных узников в существующие лазареты, в 1939–1940 годах лагерные эсэсовцы организовывали для изоляции больных и умирающих дополнительные зоны[1236]. Отдельные бараки зарезервировали для заключенных, больных туберкулезом, страдающих от открытых ран, чесотки и других заболеваний. Узники дали этим местам свои названия: дизентерийный барак в Дахау назывался «дерьмовым», а блок для инвалидов – «клубом кретинов»[1237]. Многие здоровые заключенные боялись инфекций и приветствовали эту изоляцию. Некоторые из них фактически уже приняли аналогичные меры по собственной инициативе, изгнав больных товарищей из бараков в промерзшие уборные[1238].
Условия содержания в зонах для больных шокировали видавших виды ветеранов концлагерей, избегавших даже проходить рядом с ними. Пустые бараки с одними лишь кроватями или мешками с соломой были переполнены живыми скелетами, в долгие дни и ночи которых иногда врывались вспышки ярости капо. Хуже всего были муки голода. Не случайно учрежденные в конце 1939 года в Заксенхаузене бараки для заключенных-инвалидов прозвали «голодными». Здесь, как и в других зонах для больных, лагерные эсэсовцы до минимума сокращали и без того скудные пайки в надежде ускорить среди больных процесс «естественного отбора»[1239].
Труд и гибель
Вдоволь насмотревшись на дьявола, Данте в его «Божественной комедии» наконец покидает Ад, отправляясь в насыщенное событиями восхождение к вершинам Рая. Однако перед этим ему предстоит миновать Чистилище, где его проводник и душеприказчик Вергилий обращает внимание странника на леденящую кровь процессию придавленных к земле тяжелыми каменьями грешников. Даже «…с виду терпеливейший и тот как бы взывал в слезах: «Изнемогаю!»[1240] Навеянные средневековой поэмой Данте Алигьери аллюзии нередко преследовали заключенных концентрационных лагерей (да и эсэсовцев тоже). По-видимому, не существовало лучшего образа для сравнения у выживших в кошмаре Бухенвальда узников, когда они пытались передать всю невообразимость перенесенных ими страданий своим освободителям – американским солдатам и офицерам. «Даже простое перечисление специфики работ в каменоломнях, – как вспоминал один из оставшихся в живых узников, – вселяло ужас даже в самых бесстрашных»[1241].
Повсюду заключенные лагерей боялись каменоломен[1242]. После войны заключенный-поляк Антон Гладыш во всех деталях помнил день 1941 года, когда его впервые по шатким лестницам заставили спуститься в каменоломню Гросс-Розена. С тремя другими заключенными в уродливых деревянных башмаках они перетаскивали с места на место тяжеленные каменные глыбы. «Это был страшный день, – вспоминал Гладыш. – Мы изранили руки. Колени подгибались от изнеможения. Работали словно в трансе, казалось, этому дню конца не будет»[1243]. Когда заключенные наконец отправились назад в лагерь, все они были изнурены физически, покрытые царапинами и ссадинами.
Лагерная охрана всегда рассматривала работы в каменоломнях как пытку, с ней соглашалось и Главное управление имперской безопасности (РСХА). В 1940 году, с благословения Гиммлера, концентрационные лагеря (для мужчин) были поделены на три группы (согласно уже сформировавшемуся в период первых лагерей принципу, разработанному Эйке). Каждая группа лагерей предназначалась для своей категории заключенных, устанавливаемой на основе «особенностей личности» и «угрозы государству». Те, кто считался «пригодными для перевоспитания», направлялись в лагеря «1-й ступени» – Дахау и Заксенхаузен (где каменоломен не предусматривалось). Лагеря «2-й ступени» – Бухенвальд, Флоссенбюрг и Нойенгамме – были зарезервированы для «в большей степени морально ущербных» людей, которые, однако, оставались все еще «пригодными для перевоспитания». Самая последняя разновидность лагерей – «3-я ступень» предназначалась для «большей степени морально ущербных» людей, в частности «асоциальных и преступников-рецидивистов», «едва ли пригодных для перевоспитания». Первоначально существовал лишь один подобный лагерь – Маутхаузен, располагавший огромной каменоломней с ужасающими условиями труда. Один из бывших охранников Маутхаузена впоследствии вспоминал, что на практике лагерь «3-й ступени» означал, что не «предполагалось, что заключенные выйдут из такого лагеря живыми». Маутхаузен заключенные прозвали Мордхаузеном (Mordhausen)[1244].
На бумаге СС относились к новой системе классификации весьма серьезно[1245]. Но на деле упомянутая попытка классифицировать лагеря по ступеням оказалась не всегда точной и в большинстве случаев нежизнеспособной. Изначально по ступени лагеря невозможно было определить условия содержания. В 1940 году, например, в таком лагере, как в Заксенхаузен («1-я ступень»), погибло больше заключенных, чем в Бухенвальде («2-я ступень»)[1246]. Впоследствии данная категоризация утратила актуальность: хотя Освенцим и считался официально «лагерем 1-й и 2-й ступеней», в нем наблюдался, безусловно, самый высокий уровень смертности из всех остальных концентрационных лагерей[1247]. В конечном итоге другие факторы – такие, например, как цвета маркировочных треугольников – играли куда более значимую роль в судьбе заключенных, чем пресловутые официально присвоенные лагерям «ступени».
