заключенных. В том числе и на брата расстрелянного Дикмана, которому велели положить тело в гроб. Но Гиммлер желал большего – он жаждал огласки, чтобы всему Третьему рейху неповадно было, – и в очередной раз санкционировал репортажи в германской печати и по радио[1263].
И в ходе инспекционных поездок по лагерям Гиммлер приговаривал заключенных к смертной казни, как это имело место в Заксенхаузене 22 ноября 1939 года. После осмотра бункера утром того дня он отдал распоряжение лагерным охранникам расстрелять одного из заключенных, молодого человека из Австрии Генриха Пеца, с которым рейхсфюрер СС обменялся парой слов. Пец обвинялся в серии нашумевших тяжких убийств, совершенных им в связи с угонами автомобилей, – 14-летнего Генриха Пеца не имели права осудить по причине возраста, – и было решено отправить его в Заксенхаузен. Лагерные охран ники не медлили. Во дворе бункера Пецу велели отойти к забору, а потом расстреляли. Поскольку это деяние было, по сути, противозаконным, эсэсовцы швырнули безжизненное тело Пеца на провода ограждения, инсценировав таким образом «неудавшуюся попытку побега», как позже предположил один из содержавшихся в лагере преступников[1264].
Вначале некоторые из охранников-эсэсовцев брюзжали, что, мол, подобные казни заключенных им не к лицу. Но в последующие годы и месяцы убийства заключенных по приказу Гиммлера и РСХА стали обычным явлением, хотя Рудольф Хёсс явно преувеличивал, утверждая, что «…возглавлял исполнительную команду почти ежедневно»[1265]. Но приведение смертных приговоров в исполнение стало в концентрационных лагерях настолько частым явлением, что даже было решено издать детальные наставления, в которых дотошно излагалась процедура[1266]. Обычно заключенных казнили подальше от любопытных взглядов, часто на стрельбищах, в бункерах или лазаретах. В исключительных случаях, когда эсэсовцы желали преподать урок остальным, акт казни был публичным[1267]. Обязанности палачей традиционно считались постыдными – часто поручались специально отобранным заключенным, которые получали за нее вознаграждение в виде сигарет, кофе, спиртного или еды[1268].
Определив концентрационные лагеря как места казней отдельных заключенных, нацистские фюреры вскоре приступили к расширению границ этой изуверской политики. С 1940 года лагерные охранники казнили и заключенных-немцев, и иностранцев, иногда расправляясь сразу с десятками жертв[1269]. Время от времени казни, если они должны были происходить в разных лагерях, согласовывались. Первая такая массовая расправа произошла в ноябре 1940 года, когда по приказу Гиммлера и Гейдриха в Заксенхаузене, Маутхаузене и Освенциме было убито свыше 200 поляков. Часть приговоренных были обычными лагерными заключенными, других доставили только для расстрела. Достоверную причину этой кровавой бани выяснить не удалось, хотя нет сомнений в том, что она напрямую связана с оккупационной политикой нацистов в Польше. Речь шла о том, что эсэсовцы от открытых расправ перешли к тайным[1270]. Среди жертв был известный в Польше доктор Йозеф Марчиньский, заместитель директора варшавских муниципальных больниц. После немецкого вторжения он присоединился к движению Сопротивления и был арестован в ходе широкомасштабной операции гестапо по выявлению и уничтожению представителей польской интеллигенции. В мае 1940 года его перевели из варшавской тюрьмы Павяк в Заксенхаузен. Шесть месяцев спустя, утром от 9 ноября, его вывели из барака вместе с еще 32 другими поляками, также доставленными из Павяка. Очевидно, люди надеялись, что их освободят. Но вместо этого эсэсовцы написали у них на лбу номера заключенных, чтобы потом было легче опознать трупы, и повели их к расположенной вблизи промзоне. Им приказали раздеться догола, а после этого расстреляли. Вечером заключенные-поляки в Заксенхаузене тайно почтили память павших молитвами и тихими песнопениями, чтобы охрана не догадалась[1271].
Массовые казни поляков в концентрационных лагерях продолжались в течение следующих месяцев и лет[1272]. Некоторых заключенных казнили как «заложников» за преступления, якобы совершенные польскими гражданскими лицами [1273]. Другие обреченные были приговорены к смертной казни полицейскими судами в порядке суммарного производства. В оккупированной Польше суды эти действовали с 1939 года, но судами являлись лишь номинально – это были самые настоящие полицейские трибуналы, вершившие суд вне закона, направо и налево раздававшие смертные приговоры[1274]. Пресловутые суды суммарного производства функционировали в тесном сотрудничестве с эсэсовскими лагерными охранниками, особенно в Освенциме, куда в конце концов переместились и заседания упомянутых судов для того, чтобы эсэсовцы имели возможность приводить в исполнение вынесенные смертные приговоры сразу же по завершении судебных фарсов[1275].
Убийцы из лагерной охраны
Политика исполнения смертных приговоров весьма сильно повлияла на лагерных эсэсовских охранников. Поскольку число официально вынесенных смертных приговоров быстро росло, эсэсовцы осознавали свою правоту в деле борьбы за справедливость в их понимании. Система их моральных ориентиров обнаруживала глубокую порочность, и стоило нацистским руководителям создать прецедент незаконного исполнения вынесенных смертных приговоров, как местные церберы стали довольно потирать руки в предвкушении новых и новых расправ. Подобные несанкционированные убийства официально оставались вне рамок закона и были запрещены, ибо эсэсовские руководители стремились удержать власть в лагерях[1276]. Но разве возможно было провести четкую грань между «законными» и «незаконными» убийствами?
Некоторые коменданты лагерей старались бежать впереди паровоза, как, например, комендант Бухенвальда Карл Отто Кох, который лично проконтролировал проведение первой несанкционированной массовой акции по приведению в исполнение смертных приговоров осенью 1939 года. Поводом
