концлагерей, затмившим все предыдущие кампании геноцида. Впервые лагерные эсэсовцы стали проводить широкомасштабные казни. В центре бойни был Заксенхаузен: за два месяца с начала сентября по конец октября 1941 года эсэсовцы казнили 9 тысяч советских военнопленных, то есть намного больше, чем в любом другом концлагере[1514].
Смерть в Заксенхаузене
В августе 1941 года группа лагерных начальников собралась на секретное совещание в кабинете коменданта Заксенхаузена Ганса Лорица, самого опытного из эсэсовских лагерных комендантов. Помимо Лорица и его подчиненных присутствовали инспектор Рихард Глюкс из расположенной поблизости Инспекции концентрационных лагерей и его начальник штаба Артур Либехеншель, который вел протокол совещания. Но взоры присутствующих были устремлены на почетного гостя – Теодора Эйке[1515]. В должности командира дивизии СС «Мертвая голова» Эйке участвовал в ожесточенных боях на Восточном фронте и в ночь с 6 на 7 июля 1941 года в Латвии был тяжело ранен (была раздроблена правая ступня и сильно изувечена нога), когда его автомобиль подорвался на мине[1516]. Выздоравливающий на своей вилле на окраине эсэсовских владений в Ораниенбурге, Эйке предпринял короткую поездку в Заксенхаузен, где бывшие подчиненные, теперь обожавшие его еще сильнее как военачальника-орденоносца, встретили Эйке с распростертыми объятиями. Кроме того, им было известно, что он по-прежнему вхож к Гиммлеру. Рейхсфюрер СС считал Эйке одним из своих «своих самых верных друзей» и дважды встречался с ним в конце лета 1941 года, как раз в разгар массовых убийств советских комиссаров в концлагерях. Скорее всего, именно Гиммлер и поручил Эйке воодушевить эсэсовцев Заксенхаузена[1517].
На совещании в Заксенхаузене в августе 1941 года Эйке в ходе выступления объявил о программе уничтожения советских военнопленных. Как обычно, Третий рейх был представлен в образе жертвы не знавшего пощады врага, у которой оставался лишь один выход – нанести ответный удар. Густав Зорге, командир «эскадрона смерти» Заксенхаузена, позже кратко изложил речь Эйке: «Как отмщение за расстрелы русскими немецких военнопленных, фюрер удовлетворил просьбу Верховного главнокомандования вермахта и санкционировал акции возмездия… расстрелы заключенных, а именно комиссаров и сторонников Коммунистической партии Советов». Особую значимость сказанному придавали ссылка на Гитлера и отчетливо заметные следы ранения Эйке, полученного на Восточном фронте[1518].
После вступительного слова Эйке разговор перешел в практическую плоскость. Командование эсэсовской лагерной охраны, вероятно, углубилось в обсуждение различных способов массовых убийств, когда все стремились перещеголять друг друга по части изощренности предлагаемых идей[1519]. В конце концов избрали принципиально новый метод, требовавший сооружения специального помещения для централизованной ликвидации жертв и избавлявший ответственных за бараки Заксенхаузена от необходимости проведения разрозненных расстрелов; судя по всему, личный состав верно понял стоящие перед ним задачи, и было решено обмыть встречу[1520]. В Заксенхаузене развернулась подготовка к массовым убийствам. Под командованием эсэсовцев заключенные из столярной мастерской быстро превратили стоящий на так называемом промышленном дворе сарай в барак смерти, согласно предоставленному комендантом Лорицем проекту[1521]. По завершении строительства эсэсовцы произвели два пробных расстрела, уничтожив несколько советских заключенных[1522]. После этого конвейер уничтожения пустили на полную мощность.
Первый массовый транспорт советских «комиссаров» прибыл в Заксенхаузен из лагеря военнопленных Гаммерштейн 31 августа 1941 года (в тот же день Эйке встретился с Гиммлером). В транспорте было почти 500 человек, в основном попавших в плен под Минском, а также большое количество евреев. В ближайшие недели прибыло еще свыше тысячи человек[1523]. Новые заключенные были совершенно дезориентированы и охвачены страхом – они оказались на чужбине, на вражеской земле, не зная ни точного местонахождения, ни своей дальнейшей участи. Большинство из них были люди молодые – на вид некоторым солдатам можно было дать не больше 15 лет, – и все они были страшно измождены, в грязном, изорванном обмундировании, подпоясанные веревками, в черных от грязи бинтах. Ноги у многих были обмотаны тряпьем, другие вообще были без сапог[1524].
Охранникам Заксенхаузена зрелище безмерных страданий представлялось доказательством принадлежности заключенных к разряду варваров. Эсэсовцы даже делали фотографии в пропагандистских целях (практика, утвердившаяся еще в предвоенных лагерях); некоторые из этих фотографий позднее опубликовали в брошюре «Дер Унтерменш» как «карикатуры на человеческие лица, ставшие явью ночные кошмары» [1525]. На самом деле варварами были как раз эсэсовцы. Блокфюреры жестоко избивали заключенных и запирали их в двух совершенно пустых бараках с закрашенными стеклами окон и отделенных от остального лагеря колючей проволокой[1526].
По прошествии нескольких дней заключенных из мрачных изолированных бараков, как правило, небольшими группами по несколько десятков человек в крытых брезентом грузовиках доставляли к бараку смерти, отгороженному от остального лагеря деревянным забором. По примеру «акции 14f13» лагерные эсэсовцы до самого конца держали свои жертвы в неведении. Эсэсовцы убеждали заключенных, что после медицинского обследования их переведут в лучшее место. Но жертв отправляли на смерть. Внутри барака было отделено помещение, в котором по приказу эсэсовцев все заключенные раздевались, затем их по одному заводили в соседнее помещение поменьше, обставленное как кабинет врача; реквизитом служили медицинские инструменты и анатомические схемы. Здесь их дожидался одетый в белый халат изображавший врача эсэсовец. Делая вид, что проводит краткий медицинский осмотр, он на самом деле убеждался, есть ли у заключенного золотые коронки; тех, у кого они были, отмечали крестиком (еще один прием, заимствованный у палачей
