«эвтаназии»). Затем заключенного просили пройти в смежную комнату с распылителем душа на потолке. Эсэсовец приказывал заключенному встать спиной к ростомеру у стены. В линейке ростомера была проделана узкая щель, позволявшая другому эсэсовцу, находившемуся в крохотном чуланчике за перегородкой, нацелить пистолет прямо в шею узника. Когда тот прижимал голову к линейке ростомера, убийца по сигналу спускал курок. Судя по зияющим отверстиям в черепах погибших, эсэсовцы применяли специальные разрывные пули.
Капо из команды крематория оттаскивали лежавшее на полу тело в импровизированный морг в задней комнате барака. Там эсэсовец в резиновых перчатках вырывал золотые зубы; заключенных, проявлявших признаки жизни, добивал блокфюрер СС. После этого капо сбрасывали трупы в печи передвижного крематория, припаркованного тут же у барака, и возвращались в камеру смерти, где водой из шланга смывали с пола кровь и осколки костей. После чего подходила очередь следующего заключенного. Некоторые узники чувствовали, что это конец. Другие относились к процедуре совершенно безучастно. Болезни и голод затмевали разум, и жуткий эсэсовский спектакль срабатывал. К тому же убийцы заглушали звуки выстрелов – помимо звукоизоляции чуланчика, где находился палач, в «приемной», где дожидались своей участи остальные жертвы, на полную громкость включали патефон. Разносившиеся по бараку разухабистые мелодии были последним, что слышал красноармеец перед расстрелом [1527].
Эсэсовцы Заксенхаузена быстро приноровились к расстрельному конвейеру. До середины ноября 1941 года, когда геноцид были вынуждены прекратить по причине эпидемии тифа, массовые расстрелы производились несколько раз в неделю. По словам бывшего блокфюрера СС, шли они с раннего утра до поздней ночи, на каждого заключенного уходило две-три минуты, и в день уничтожали приблизительно от 300 до 350 человек[1528]. Капо тоже трудились без перерыва, сжигая в крематории по 25 трупов в час и больше [1529]. Дым и смрад быстро распространялись за пределы лагеря, всполошив местное население Ораниенбурга. Жители шептались об убийствах, а детишки посмелее даже подходили к эсэсовцам на улице и осведомлялись, когда снова будут жечь русских[1530].
Однажды вечером в середине сентября 1941 года, после того как расстрельный станок с измерительной рейкой действовал уже около двух недель, эсэсовцы Заксенхаузена с гордостью продемонстрировали его двум десяткам почетных визитеров из СС[1531]. Посетителей провели по бараку смерти, потом продемонстрировали конвейер в действии, буднично расстреляв нескольких советских военнопленных, а затем, как впоследствии показал на допросе один из офицеров СС, «с откровенной жестокостью свалили в кучу их тела». Визитеры, среди которых был инспектор Глюкс со своим штабом, подняли бокалы в честь их смертоносного изобретения. Присутствовал и начальник медицинской службы СС Эрнст Гравиц, ветеран нацистских массовых убийств. Но самым почетным гостем лагерных эсэсовцев был, бесспорно, Теодор Эйке, только что вернувшийся с Восточного фронта и почтивший своим присутствием Заксенхаузен. Эйке обратился к эсэсовцам этого лагеря с приветственной речью, призвав их продолжить изуверство. Признательная аудитория встретила своего кумира благодарственными восклицаниями и подношениями – аж три торта и в придачу шуточный адрес на имя Папы Эйке[1532].
Перед возвращением на фронт Эйке отправился попрощаться с Генрихом Гиммлером, встретившись с ним вечером 15 сентября 1941 года, всего несколько часов спустя после аудиенции, которой рейхсфюрер СС удостоил начальника медицинской службы СС Гравица. Нет сомнений в том, что в тот день рейхсфюреру СС предоставили самую свежую информацию об убийствах Заксенхаузена[1533]. Заправилы СС знали, что Гиммлер ведет активные поиски новых методов геноцида. Ежедневные расправы на оккупированных территориях Советского Союза, где евреев расстреливали, выстраивая на краю братских могил, показали, что не все нацистские палачи выдерживали лужи крови, истошные крики и стенания раненых и дожидавшихся гибели людей[1534]. Это и побудило Гиммлера искать более гуманные способы массового убийства (естественно, более гуманные для палачей). То ли Гравиц, то ли Эйке, а может, и тот и другой, скорее всего, доложили Гиммлеру о новом методе Заксенхаузена, сулившем «преимущества» в сравнении с обычными массовыми расстрелами. Ведь, спуская курок, убийца в этом случае не видел жертву, а большинство приговоренных гибли в неведении, без протестов, без паники.
Эксперименты в области массовых убийств
Одним из офицеров СС из числа приглашенных в середине сентября 1941 года в Заксенхаузен на генеральный прогон расстрельного станка с измерительной рейкой, был комендант Маутхаузена Франц Цирайс. Согласно данным им впоследствии показаниям, ему вместе с другими комендантами лагерей Инспекции концентрационных лагерей желали продемонстрировать, «как положено ликвидировать политруков и русских комиссаров». На Цирайса эта демонстрация произвела должное впечатление. По возвращении в Маутхаузен он приказал оснастить аналогичным устройством собственный лагерь, и 21 октября 1941 года оно было готово к первому расстрелу советских офицеров[1535]. Цирайс был не единственным комендантом, вдохновленным примером Заксенхаузена. В Бухенвальде Карл Отто Кох тоже соорудил камеру смерти, весьма напоминавшую заксенхаузенский прототип[1536]. Однако другие в этом направлении не пошли. Инспектор Глюкс ценил инициативу на местах и позволял своим комендантам изобретать собственные методы. В результате осенью и зимой 1941 года концлагеря превратились в испытательный полигон различных методов массовых казней.
В Дахау, как и в Заксенхаузене, убийства советских «комиссаров» начались в первой декаде сентября 1941 года. Но эсэсовцы Дахау вместо разработки новых методов использовали уже испытанный временем, от которого в других местах нацистские палачи пытались отказаться, – открытые массовые расстрелы. Сначала эсэсовцы Дахау, как и прежде, расстреливали возле бункера, но по мере роста числа потенциальных жертв перенесли место казни на
