искусство, мы не знаем и можем в нем определить только время и место.
Искусство это развивается с быстротою кинематографической ленты, пущенной усталым механиком на последнем сеансе.
Имена живут по два года.
На наших глазах происходят заново открытия: сегодня откроют пейзаж, завтра заметят, что можно писать о любви.
Мне кажется, что быстрая смена тем и имен в пролетарской литературе — не случайность и не зло.
Оттанцовываются шаманские танцы.
Пробуются одно за другим старые формы и изобретения.
У нас не Тибет, формы не выдерживают.
Происходит не процесс восстановления, а процесс перепробывания старого. Когда перепробуют, то одни зимуют на изображениях (разложения), но со знаком минус, а другие поедут медленно вперед. Как же писателю практически подойти к вопросам нужной нам формы?
Ему выгодно, как человеку, имеющему непосредственное отношение к вещам, ему выгодно внесение в искусство технологии.
В писательской работе мы прежде всего должны стремиться к созданию точных определений, к умению описывать вещи.
Современный писатель должен знать не только литературное ремесло, но еще какое-нибудь другое ремесло, чтобы через него поворачивать вещи.
Современный писатель должен иметь еще одну, другую, не писательскую профессию. Обучиться литературной работе только тем, что будешь писать, нельзя. Нужно учиться особому, спокойному, медленному, внеэмоциональному чтению.
Нужно приобретать знания и технические навыки. Сейчас очень велик разрыв между наукой и ее достижениями и знанием об этих достижениях у современника.
Между тем старые крупные писатели владели материалом своего времени.
Необходимо улучшить способ определения вещей, усилить сознательность восприятия.
Техника и наука изменят для нас вещи, осветят запас образов. Только нужно жить в технике, а не похищать из нее материал набегами.
В результате такой внелитературной работы мы получим новую литературную форму.
Тогда наступит некоторая стабилизация писателя, и они перестанут быть столь недолговечными.
Вне этой работы у писателя есть только шаманский танец и головокружение.
ПОДПИСИ К КАРТИНКАМ
Вам придется задержаться с работой еще на полтора часа, товарищ машинистка! Мне нужно договорить с моим читателем.
Я знаю, что спрашивает читатель. Он говорит — где же здесь единство.
Единство, читатель, здесь в человеке, который смотрит свою изменяющуюся страну и строит новые формы искусства для того, чтобы они могли передать жизнь. Что же касается единства книги, то она очень часто — иллюзия, как и единство ландшафта. Пройдитесь вдоль наших вещей, найдите точку зрения и наслаждайтесь единством, если вы его найдете.
Но мне хочется рассказать читателю еще что-нибудь, иметь с ним разговор, как с товарищем, в передней. Итак, представим, что на нас одеты пальто.
Он приходил ко мне в редакцию и никогда не снимал пальто, потому что, вероятно, у него под пальто не было пиджака и, вероятно, не было и рубашки.
Он пах лизолем, запахом дезинфекции из ночлежных домов, где берегут людей от паразитов, но не боятся причинять людям неприятности. В ночлежках люди спят на скользком брезенте, и пол комнат вымыт лизолем.
Лизоль пахнет бедствием.
Человек в пальто был уже стариком. Впоследствии, выясняя его биографию, я узнал, что он принадлежит к числу основателей русского декадентства, и где-то в ящиках букинистов еще сохранились его пахнущие лизолем книги.
Он принес мне кусок, вырезанный из какого-то старого журнала, причем этот кусок был виньетка, и святочную открытку, изображающую двух свиней, играющих в карты.
Под открыткой было написано чернилами: «Английские консерваторы играют ва-банк». Я тогда заведовал иллюстрированным журналом.
— Материал не подходит, — сказал я человеку в пальто.
Он посмотрел на меня с отчаянием и сказал:
