— Вы не обратили внимания на подпись.
Я сказал человеку в пальто:
— Вероятно, у вас есть на квартире старые иллюстрированные журналы. Подберите их по принципам темы; например — «Красная площадь 20 лет тому назад», или «1905 год» и т. д., и попробуйте продать. Принесите мне, я посмотрю.
Как журналист я знал, что почти всякий снимок можно обновить подписью. А кроме того, в этих иллюстрированных журналах, которые уже выбыли из строя, но не стали антикварными, должен быть острый материал.
Действительно, через несколько дней я получил фотографии лейтенанта Шмидта, снятого среди его команды до бунта, и т. д. И вот как ко мне попал целый ряд снимков Сиама.
Рассматривая их, я удивился тому, что сиамские войска одеты в русские гимнастерки и высокие сапоги, что сильно противоречит тропическому климату. Тогда я вспомнил детство, и угол Бассейной и Литейной улиц, и какой-то странный герб на фотографии, и подпись к ней — фотограф такой-то, поставщик сиамского короля.
Потом я вспомнил квартиру Горького и медный череп с бирюзою, с воткнутым в него тяжелым трехгранным кинжалом, вещь из Сиама.
Но для начала я расскажу вам, как выглядит Николаевский корпус.
Площадь Мариинского театра.
Николаевский корпус стоит на Офицерской улице. Он красный. Рядом с ним цветочный магазин, а напротив желтое, сожженное здание бывшей охранки.
А через площадь без крыши Литовский замок, над окнами которого черные языки сажи отнесены несколько вбок. Потому что Литовский замок — тюрьма, которая горела во время Февральской революции при сильном ветре.
До революции на площади жгли костры. Конечно, в большие морозы. И лошади, проезжая мимо костра, жались к нему, чтобы согреться. Вообще у меня ощущение, что морозы в последнее время в Ленинграде уменьшились.
Николаевский корпус не аристократический. В нем учились дети купцов, и величественен в нем был только тяжелолапый швейцар в передней с желтыми диванами.
Сюда и отдан был в 1896 году седьмой сын сиамского короля Мага Чакрабон.
Во время спора Сиама с Францией из-за области Маконга сиамский король, вероятно, с какими-то далекими мыслями о политической комбинации отдал одного из своих сыновей в Россию, которую он знал по заезду наследника престола.
Сын был определен в корпус иждивением государя императора, носил синие штаны и полосатый пояс и товарищами для простоты считался мусульманином. Его не брали ко двору, и если он видал императрицу, то только тогда, когда она выходила, как из норы, из-под дворца сквозь маленький детский подъезд.
Одета она была в красную ротонду, и в цвет ее ротонды был выкрашен Зимний дворец.
По воскресеньям Мага ходил в дом своего поставщика, еврея фотографа, и читал толстого Фауста с рисунками Дорэ, который в интеллигентных еврейских семьях заменяет библию.
У фотографа была дочка. Чакрабон катал ее на извозчике.
Мороз и любовь. О, любовь, да будут благословенны твои 15, которые я сейчас дарю сиамскому принцу.
Даже лошади знают, что зимой на извозчике, там за хвостом, целуются.
Двойная целующаяся тень традиционно обегает сани при встречах с фонарями.
Когда между губами опять появился мороз, то принц не знал, что сказать.
Это была налаженная империя: рыба и хлеб, нефть в цистернах и гусь пересекали ее, встречаясь, не мешая друг другу и не испытывая нигде потребности выяснить отношения.
Это была империя с музеями, с университетами, ландшафтами и пространствами.
По аналогии принца отправили в Киев.
На Украину вообще отправляли служить кавказцев, крымские татары служили в Бессарабии.
Армейский кавалерийский полк, в котором служил Чакрабон, стоял у Киева, в Лавре.
Здесь начался роман принца.
Женщину я не стану описывать. Она описана Тургеневым, а он описывал их подробно, как имение. Была весна и бал. Это обычное совпадение.
Дул теплый ветер из зала, как будто из геликонов оркестра. Холодные листья истерических тополей в саду могли пахнуть человеческим потом. Как
