— Назад! Все назад! Крепость заминирована… Еще шаг, и мы все взлетим на воздух!
Дверь закрылась, словно по волшебству, и вместо ликования раздались крики ужаса. Слышно было, как вся толпа, теснясь и толкаясь, бросилась вниз по узкой лестнице, несколько человек даже выпрыгнули из окна. Всем им казалось, что земля уже дрожит у них под ногами. Через пять минут Бруно вновь был единственным властелином крепости. Мальтиец, пользуясь случаем, исчез.
Когда шум стих, Паскаль подошел у окну и увидел, что штурм крепости сменился настоящей блокадой. Все выходы караулили часовые, прятавшиеся за телегами и бочками.
— Они, кажется, хотят взять нас измором, — сказал Бруно.
— Собаки! — воскликнул Али.
— Не оскорбляй бедных животных, которые умерли, защищая меня, — произнес Бруно, грустно улыбаясь, — и называй людей людьми.
— Отец! — вскрикнул Али.
— Что такое?
— Ты видишь?
— Что?
— Зарево!
— Действительно, что бы это могло быть?.. Для зари еще слишком рано, да к тому же там север, а не восток.
— Это горит деревня, — догадался Али.
— Боже мой! Неужели это правда?..
В этот момент раздались громкие крики. Паскаль кинулся к дверям и столкнулся с мальтийцем.
— Это вы, командор! — воскликнул Бруно.
— Да, это я! Не ошибитесь и не примите меня за кого-нибудь другого. Я — друг.
— Приветствую вас. Что случилось?
— Отчаявшись вас захватить, солдаты подожгли деревню. Они не потушат пожар до тех пор, пока крестьяне не перейдут на их сторону и не выступят против вас. Одни солдаты больше не хотят идти.
— А что крестьяне?
— Отказываются.
— Да, да… Я так и знал. Они скорее дадут сжечь дотла свои дома, чем позволят коснуться волоса на моей голове… Хорошо, командор, пойдите к тем, кто вас послал, и скажите им, чтобы они тушили пожар.
— Как так?
— Я сдаюсь.
— Ты сдаешься, отец? — вскрикнул Али.
— Да… Но так как я пообещал, что сдамся только одному человеку, то ему одному я и позволю меня схватить. Итак, пусть оставят деревню в покое и едут за этим человеком в Мессину.
— Кто же этот человек?
— Паоло Томмази, жандармский бригадир.
— Не желаете ли вы еще чего-нибудь?
— Да, у меня есть еще одна просьба, — ответил Бруно и что-то прошептал на ухо мальтийцу.
— Я надеюсь, что ты не просил сохранить мне жизнь? — спросил Али.
— Разве я не сказал тебе, что на тебя будет возложена особая миссия после моей смерти?
— Прости, отец, я забыл об этом.
— Идите, командор, и сделайте то, о чем я вас просил. Если пожар будет потушен, я пойму, что мои условия приняты.
— Вы не сердитесь на меня за то, что я взял на себя это поручение?
— Ведь я же сказал вам, что берег вас для того, чтобы вы были моим парламентером.
— Верно…
— Кстати, — спросил Бруно, — сколько домов сгорело?
— Когда я шел к вам, два уже сгорели дотла.
— В кошельке, что я даю тебе, триста пятнадцать унций. Раздай их владельцам сгоревших домов.
— Прощайте.
Мальтиец вышел.
Бруно отбросил подальше свои пистолеты, сел на бочонок с порохом и погрузился в глубокое раздумье. Молодой араб растянулся на тигровой шкуре и закрыл глаза, будто спал. Постепенно огонь в деревне стал стихать — значит, условия были приняты.
Приблизительно через час после этого дверь отворилась, и на пороге показался человек. Видя, что ни Бруно, ни Али не замечают его присутствия, он стал деланно покашливать: он не раз видел, как такой прием в качестве напоминания о себе с успехом использовали актеры в мессинском театре.
Бруно обернулся.
— А, это вы, бригадир, — сказал он, улыбаясь. — Право, приятно посылать за вами, вы не заставляете себя ждать.
— Да… Они встретили меня недалеко отсюда… Я шел со своей ротой… Мне сказали, что вы меня зовете…
— Это верно. Я хотел доказать вам, что я помню о своем слове.
— Боже мой! Я это очень хорошо знаю.
— Я обещал позволить вам заработать эти три тысячи дукатов и теперь хочу сдержать свое слово.
— Черт возьми!.. — выругался бригадир.
— Что это значит, капитан?
— Это значит… Это значит, что я гораздо охотнее добыл бы эти три тысячи дукатов каким-нибудь другим способом, а не этим… Например, выиграл бы в лотерею…
— Почему?
— Потому что вы — храбрец, а храбрецов не так много.
— Не все ли равно?.. Для вас это повышение.
— Знаю, — сказал Паоло в полнейшем отчаянии. — Итак, значит, вы сдаетесь?
— Сдаюсь.
— Мне?
— Вам.
— Честное слово?
— Честное слово. Вы можете убрать отсюда всех этих каналий, с которыми я не желаю иметь никакого дела.
Паоло Томмази подошел к окну.
— Вы можете уходить! — крикнул он. — Я отвечаю за пленника! Сообщите о его взятии в Мессину.
Солдаты бурными возгласами стали выражать свою радость.
— Теперь, — обратился Бруно к бригадиру, — если вы не прочь сесть за стол, то окончим ужин, прерванный этими дураками.
— Охотно, — ответил Паоло, — тем более что за три часа я сделал восемь верст и теперь умираю от голода и жажды.
— Раз так, — сказал Бруно, — раз у вас такое хорошее расположение духа и к тому же нам суждено провести вместе лишь одну ночь, надо провести ее как можно веселее. Али, позови наших дам! А пока что, бригадир, — продолжал Бруно, — выпьем за ваши новые нашивки унтер-офицера!
Через пять дней после описанных нами событий князь де Карини, в присутствии прекрасной Джеммы, которая только неделю назад вернулась к нему из монастыря, где отбывала возложенную на нее епитимию, узнал, что его приказание, наконец, исполнено: Паскаля Бруно схватили и бросили в тюрьму в Мессине.
— Хорошо, — произнес он, — князь де Гото заплатит за его поимку обещанные три тысячи дукатов, осудит его и приговорит к казни.
— О! — произнесла Джемма, придавая своему голосу ту особую нежность, которой князь не в силах был противостоять. — Я бы очень хотела увидеть этого таинственного человека. О нем рассказывают такие необыкновенные вещи.
— Так в чем же дело, мой милый ангел? — ответил князь. — Мы повесим его в Палермо.
XI
Верный своему обещанию, князь де Карини приказал перевести осужденного из Мессины в Палермо. Паскаля Бруно под конвоем жандармов доставили в городскую тюрьму, расположенную позади Палаццо-Реале и вблизи от сумасшедшего дома.
Следующим вечером в камеру к Бруно вошел священник. При его появлении заключенный поднялся со своего места, но, вопреки всем ожиданиям святого отца, исповедоваться отказался. Священник настаивал, но ничто не могло заставить Паскаля исполнить
