– Жаль, что тебе не достался этот дар, – сказала она как-то Сарай. – Он гораздо лучше твоего.
– Лучше, пока не приснится кошмар, – недовольно буркнула та.
– А что, если бы ей приснился равид, – с ухмылкой начала Минья, – и когда она проснулась, он откусил бы ей голову?
Теперь они понимали: если бы в тех секциях цитадели действительно кто-то выжил, они бы умерли через пару дней. Их пятерка живых была единственной в этом месте.
Сарай не могла закрыть дверь, поэтому повесила в проходе шторку. Они должны уважать чужие шторы, но система была несовершенной, особенно когда дело касалось Миньи. «Несовершенные обстоятельства», – вспомнила Сарай, но на этот раз смеха это у нее не вызвало.
В спальню вел вестибюль. В отличие от его суровых стен, эта комната с колоннами, поддерживающими декоративный антаблемент и высокий ребристый свод потолка, подражала архитектуре Плача. В городе все здания были построены из камня, с замысловатыми резными рисунками из естественного и мифического миров. Одним из самых красивых был храм Такры – на протяжении сорока лет над ним трудилась дюжина лучших скульпторов, двое из них ослепли в процессе. Один только фриз мог похвастаться тысячью воробьев, которые выглядели так реалистично, что бывали случаи, когда настоящие птицы тратили всю свою жизнь на тщетные попытки за ними ухаживать. В этой спальне певчих птиц, затесавшихся среди серафимов и лилий, спектралов и виноградных лоз, было в два раза больше, и хоть это произведение искусства, скорее всего, было выполнено за час или два, они выглядели более совершенно, чем птички на храме. Эти были сделаны из мезартиума, а не из камня, и их не вырезали и не лепили. Мезартиум обрабатывался иным образом.
В центре комнаты, на возвышении, стояла кровать с балдахином. Сарай в ней не спала. Кровать была слишком большой – как сцена. В алькове за гардеробной пряталась еще одна, более подходящая кровать. Когда Сарай была младше, то думала, что эта постель принадлежала служанке, но в какой-то момент девушка пришла к выводу, что там спали супруги или любовники – называйте как хотите – Изагол. Там спал отец Сарай, когда Изагол выгоняла его со своего ложа. Ее отец. Когда она это осознала, то почувствовала себя так, словно он посягнул на ее убежище. Представляла, как он лежал там, находя утешение в этом маленьком уединенном закутке, замышляя истребить всех богов.
Теперь кровать принадлежала Сарай, но она ей не понадобится в течение следующих нескольких часов. Она направилась, босая, к выходу на террасу и вышла под лунный свет.
Сарай было семнадцать – богиня и девушка. В ней текла и человеческая кровь, но это не имело значения. Она – голубая. Она – божий отпрыск. Она – анафема. Юная. Красивая. Испуганная. У нее рыжие волосы и лебединая шея. Она носит халат, принадлежавший богине отчаяния. Он был слишком длинным и волочился за ней, подол износился до блеска от трения о пол – туда-сюда, туда-сюда. Прогуливаясь по этой террасе, Сарай могла бы дойти до луны и обратно.
Вот только если бы она могла дойти до луны, то обратно бы уже не вернулась.
Пришло время. Девушка закрыла глаза. Крепко зажмурилась. Ее дар был безобразным. Она никому не позволяла смотреть на него в действии. Сарай могла бы показать Ари-Эйлу, что такое истинное отвращение. Она сделала глубокий вдох. Почувствовала, как он растет внутри нее и набухает словно слезы. Задержала его еще на секунду. Она часто испытывала такой порыв: оставить эту часть внутри себя. Спрятать ее. Но у нее не было права на подобную роскошь. Ее ждала работа, и Сарай открыла рот.
И закричала.
Это определенно был крик – перекошенное от напряжения лицо, поднятая вверх голова, вытянутая до предела шея, – но девушка не проронила ни звука. Сарай испускала не вопль, а нечто другое. Оно рвалось вперед: мягкая клубящаяся тьма, напоминавшая облако.
Но это было отнюдь не облако.
Пять секунд, десять. Ее бесшумный крик продолжался. Она выпускала исход.
Выливаясь потоком в ночь, тьма разрывалась на сотню порхающих кусочков, как обрывки бархата на ветру. Сотня клочьев тьмы, они разделялись и изменялись, образуя маленький тайфун, который обрушился на крыши Плача, кружась на нежных сумеречных крыльях.
Сарай испускала мотыльков. Мотыльков и собственный разум, разделенный на сотню кусочков и выброшенный в мир.
17. Муза ночных кошмаров
Все божьи отпрыски обладают волшебными дарами, хотя одни способности заслуживают термина «дар» больше других. Их нельзя предугадать, и каждый проявляется в свое время своим способом. Некоторые таланты, как у Ферала и Руби, дают о себе знать спонтанно – со всей наглядностью – и проявляются в младенчестве. Бури и пожары в яслях. Сугробы и молнии или же сгоревшие простыни, не оставляющие ничего, кроме сердитого голого ребенка, дымящегося в колыбели из мезартиума. Другие таланты требуют больше времени и зависят от окружающей среды и обстоятельств – как у Спэрроу, которой нужен был сад или хотя бы семена, чтобы проявить себя. Когда это случилось, она еще даже ходить не умела. Старшая Эллен любила рассказывать эту историю: как маленькая Спэрроу поползла на пухлых ручках и коленках к орхидеям, которые перестали цвести после Резни. Они выглядели как палки в горшках, и Старшая Эллен позволила девочке за них ухватиться. В цитадели не хватало игрушек, да и орхидеи было уже не спасти. Женщина отвлеклась – скорее всего на Руби, – а когда повернулась, то увидела не палки в горшках, а маленькое поднятое личико Спэрроу, завороженное зрелищем того, как расцветает мертвое дерево, сжатое в ее крошечных ладошках.
Орхидейная ведьма. Облачный вор. Костер. Их дары проявились естественным путем, без особых усилий. Чего нельзя было сказать о способностях Сарай.
Если Ферал, Руби и Спэрроу не помнили себя до магии, она помнила. Помнила, как задавалась вопросом, каким окажется ее талант, как надеялась на что-нибудь хорошее. Остальные тоже надеялись. Ну, тогда девочки были еще слишком маленькими, но Ферал и Минья осознавали все в полной мере: только дар Сарай оставался неизведанным. Они оказались заперты в цитадели и должны были