Они опять замолчали. На углу Оукли-стрит Динни остановилась:
— Дальше не провожайте, Ален.
— Я заверну к Монтам вечером и узнаю, как вы. Помните: что бы вам ни потребовалось… насчёт Ферза, вам стоит только позвонить мне в клуб. Вот номер.
Он записал его на карточке и протянул её девушке.
— Будете завтра на свадьбе Джин?
— Ещё бы! Ведь это я её выдаю. Я только хочу…
— До свидания, — простилась Динни.
Глава 21
У дверей дома Ферзов девушка остановилась. Она спокойно рассталась с молодым человеком, но нервы у неё были натянуты, как струны скрипки. Ей никогда не приходилось сталкиваться с душевнобольными, и мысль о предстоящей встрече тем сильнее пугала её. Открыла всё та же пожилая горничная. Миссис Ферз с капитаном Ферзом. Не пройдёт ли мисс Черрел в гостиную? Динни немного подождала в той комнате, где была заперта Джин. Вошла Шейла, спросила: «Хэлло! Вы ждёте ма-а-моч-ку?» — и снова вышла. Когда появилась Диана, на лице Динни было такое выражение, словно она снимала допрос со своих собственных чувств.
— Простите, дорогая, мы просматривали газеты. Я изо всех сил стараюсь обращаться с ним так, словно ничего не было.
Динни подошла к Диане и погладила её по руке.
— Но так нельзя без конца, Динни, нельзя. Я знаю, что нельзя.
— Позвольте мне остаться у вас. Скажете ему, что мы давно условились.
— Но ведь вам, может быть, придётся трудно, Динни! Не знаю прямо, что с ним делать. Он боится выходить, встречаться с людьми, даже слышать не хочет о том, чтобы уехать туда, где его никто не знает, не хочет показаться врачу, не хочет ничего слушать, не желает никого видеть.
— Он будет видеть меня. Это приручит его. Думаю, что трудно будет лишь первые дни. Ехать мне за вещами?
— Если вы решили быть ангелом, поезжайте.
— Раньше чем вернуться сюда, я созвонюсь с дядей Эдриеном. Он с утра поехал в лечебницу.
Диана отошла к окну и смотрела в него, стоя к Динни спиной. Вдруг она обернулась:
— Я решилась, Динни. Я ни за что не дам ему пойти на дно! Если я хоть как-нибудь могу помочь ему выкарабкаться, я это сделаю.
— Благослови вас бог! Располагайте мною, — сказала Динни и, не полагаясь больше ни на выдержку Дианы, ни на свою, торопливо вышла и спустилась по лестнице. Проходя под окнами столовой, она вновь увидела лицо с горящими глазами, которые наблюдали за её уходом. Всю обратную дорогу до Саут-сквер чувство трагической несправедливости не покидало Динни.
За завтраком Флёр сказала:
— Нет смысла мучить себя раньше времени, Динни. Конечно, счастье, что Эдриен — сущий святой. Но все это прекрасный пример того, как мало закон влияет на нашу жизнь. Предположим, Диана получила бы свободу. Разве это помешало бы Ферзу вернуться прямо к ней? Или изменило бы её отношение к нему? Закон не властен там, где речь идёт о чисто человеческой стороне дела. Диана любит Эдриена?
— Не думаю.
— Вы уверены?
— Нет. Мне трудно разобраться даже в том, что я сама чувствую.
— Кстати, вспомнила. Звонил ваш американец. Он хочет зайти.
— Пусть заходит. Но я буду на Оукли-стрит.
Флёр бросила на неё проницательный взгляд:
— Значит, ставить на моряка?
— Нет. Ставьте на старую деву.
— Дорогая, это ерунда.
— Не вижу, что мы выигрываем, вступая в брак.
Флёр ответила с беглой жёсткой улыбкой:
— Мы не можем стоять на месте, Динни. Во всяком случае не стоим.
Это было бы слишком скучно.
— Вы — современная женщина. Флёр. Я — средневековая.
— Ну, лицом вы действительно напоминаете ранних итальянцев. Но и ранние итальянцы не бежали от жизни. Не обольщайтесь, — рано или поздно вы наскучите сами себе, а тогда…
Динни смотрела на Флёр, изумлённая этой вспышкой проницательности в её лишённой всяких иллюзий родственнице.
— Что же выиграли вы. Флёр?
— По крайней мере стала полноценной женщиной, — сухо ответила та.
— Вы имеете в виду детей?
— Ими можно обзавестись и не выходя замуж. Так считают многие, хотя я этому не очень верю. Для вас, Динни, это просто немыслимо. Над вами тяготеет родовой комплекс: у всех подлинно старинных семей наследственная тяга к законности. Без этого они бы не были подлинно старинными.
Динни наморщила лоб:
— Я, правда, об этом не думала, но ни за что не хотела бы иметь незаконного ребёнка. Кстати, вы дали той девушке рекомендацию?
— Да. Не вижу никаких оснований, почему бы ей не стать манекенщицей. Она достаточна худа. Фигурки под мальчика будут в моде ещё по крайней мере год. Затем, — запомните мои слова, — юбки удлинятся, и все снова начнут сходить с ума по пышным формам.
— Вы не находите, что это несколько унизительно?
— Что именно?
— Бегать по магазинам, менять фасон платья, причёску и всё такое.
— Зато полезно для торговли. Мы отдаём себя в руки мужчин для того, чтобы они попадали в наши руки. Философия обольщения.
— Если эта девушка получит место манекенщицы, у неё будет меньше шансов остаться честной, правда?
— Наоборот, больше. Она даже сможет выйти замуж. Впрочем, я не утруждаю себя заботой о нравственности ближних. Вам в Кондафорде, наверно, приходится думать о таких вещах, — вы ведь осели там с самого норманнского завоевания. Между прочим, ваш отец помнит о налоге на наследство? Он принял меры?
— Он ещё не стар. Флёр.
— Да, но все люди смертны. Есть у него что-нибудь, кроме поместья?
— Только пенсия.
— Много у вас леса?
— Я не допускаю даже мысли о вырубке. Уничтожить за полчаса то, что двести лет росло и набиралось сил! Это отвратительно.
— Дорогая, в таких случаях остаётся одно: продать и удалиться.
— Как-нибудь справимся, — отрезала Динни. — Кондафорд мы не отдадим.
— Не забывайте про Джин.
Динни выпрямилась:
— И она не отдаст. Тесбери — такой же древний род, как и мы.
— Допустим. Но Джин удивительно многосторонняя и энергичная особа. Она не согласится прозябать.
— Жить в Кондафорде не значит прозябать.
— Не горячитесь, Динни. Я думаю только о вашей пользе. Если вас выставят, я обрадуюсь не больше, чем если Кит лишится Липпингхолла. Майкл решительно ненормальный. Он заявляет, что если уж он — один из столпов страны, то ему жаль её. Какая глупость! Никто, кроме меня, никогда не узнает, какое он чистое золото! — прибавила Флёр с неожиданно глубоким чувством; потом, видимо перехватив удивлённый взгляд Динни, спросила: Значит, я могу отшить американца?
— Можете. Три тысячи миль между мной и Кондафордом!.. Не выйдет, мэм.
— По-моему, вам следовало бы сжалиться над беднягой. Он ведь поведал мне, что вы, как
