С этими словами он вышел.
— Спокойной ночи, маленькая змея, — попрощался Эдриен.
— Спокойной ночи, милый дядя. У вас ужасно усталый вид. Вы запаслись грелкой?
Эдриен покачал головой:
— У меня нет ничего, кроме зубной щётки, — сегодня купил.
Динни вытащила из постели свою грелку и заставила дядю взять её.
— Значит, мне поговорить с Дианой обо всём, что мы решили?
— Если можешь, поговори, Динни.
— Послезавтра солнце взойдёт для вас.
— Взойдёт ли? — усомнился Эдриен.
Когда дверь закрылась, Динни вздохнула. Взойдёт ли? Диана, видимо, мертва для чувства. А впереди ещё дело Хьюберта!
Глава 30
Когда на другой день Эдриен с племянницей входили в здание следственного суда, они рассуждали примерно так.
Слушать дело в следственном суде — это всё равно что есть в воскресенье йоркширский пудинг, ростбиф или иную будничную пищу. Раз уж люди стали тратить дни отдыха на спорт и такие забавы, как присутствие при разборе несчастных дел о насильственной смерти или о самоубийстве, жертв которого давно уже не хоронят на перекрёстках дорог, вне кладбищенской ограды, значит все обычаи утратили свой первоначальный мудрый смысл. В старину правосудие и его слуги почитались врагами рода человеческого, и поэтому было естественно рассматривать такие дела в суде присяжных этом гражданском средостении между законом и смертью. Но не противоестественно ли предполагать в век, именующий полицию «оплотом порядка», что она неспособна к здравому суждению в тот момент, когда ей нужно безотлагательно действовать? Итак, её некомпетентность не может явиться основанием для сохранения устарелого обычая. Этим основанием является другое — боязнь публики остаться в неведении. Каждый читатель и каждая читательница газет убеждены, что чем больше они услышат сомнительного, сенсационного, грязного, тем будет лучше для души. Между тем известно, что там, где нет разбирательства в следственном суде, подробности чьей-то нашумевшей смерти могут не получить огласки и доследование вряд ли состоится. Когда же вместо этого молчания производится судебное следствие, а иногда и доследование, публике гораздо приятнее! Каждому индивидууму в отдельности свойственна неприязнь к людям, всюду сующим нос; но как только индивидуумы соединяются в толпу, оно исчезает. Ясно, что таким людям в толпе особенно привольно. Поэтому чем чаще им достаются места в следственном суде, тем горячее они благодарят господа. Псалом «Хвала всевышнему творцу, подателю всех благ» нигде не звучит так громко, как в сердцах тех, кто имел счастье получить доступ туда, где расследуются обстоятельства чьей-то смерти. Последнее всегда означает пытку для живых, а значит, как раз и рассчитано на то, чтобы доставлять публике наивысшее наслаждение.
Тот факт, что зал суда был полон, подтверждал эти выводы. Дядя с племянницей прошли в тесную комнату для свидетелей. Эдриен на ходу бросил:
— Ты пойдёшь пятой, Динни, — после меня и Хилери. Не входи в зал, пока тебя не вызовут — иначе скажут, что мы сговорились и повторяем друг друга.
Они сидели в тесной пустой комнате и молчали. Полицейских, врача, Диану и Хилери должны были допрашивать раньше.
— Мы словно двенадцать негритят из песенки, — пробормотала Динни. Глаза её были устремлены на противоположную стену. Там висел календарь. Девушка не могла разобрать букв, но ей почему-то казалось страшно необходимым это сделать.
Эдриен вытащил из внутреннего кармана пиджака бутылочку и предложил:
— Дорогая моя, отпей пару глотков — не больше. Это пятидесятипроцентный раствор летучих солей — он тебя подкрепит. Только осторожно!
Динни глотнула. Жидкость обожгла ей горло, но не сильно.
— Выпейте и вы, дядя.
Эдриен тоже сделал осторожный глоток.
— Ничто так не взбадривает, когда попадаешь в передрягу, — прибавил он.
Они снова замолчали, выжидая, пока организм усвоит снадобье. Наконец Эдриен заговорил:
— Если душа бессмертна, во что я не верю, каково сейчас бедному Ферзу смотреть на этот фарс? Мы все ещё варвары. У Мопассана есть рассказ о клубе самоубийц, который обеспечивал лёгкую смерть тем, кто испытывал в ней потребность. — Я не верю, что нормальный человек может покончить с собой — кроме разве редчайших случаев. Мы обязаны держаться, Динни, но я хотел бы, чтобы у нас устроили такой клуб для тех, кто страдает умственным расстройством, или тех, кому оно угрожает. Ну как, подбодрила тебя эта штука?
Динни кивнула.
— Порции тебе хватит примерно на час.
Эдриен встал:
— Кажется, подходит моя очередь. До свидания, дорогая, желаю удачи. Не забывай иногда вворачивать «сэр», обращаясь к судье.
Увидев, как выпрямился дядя, входя в двери зала, Динни почувствовала душевный подъём. Она восхищалась Эдриеном больше, чем любым из тех, кто ей был знаком. Девушка помолилась за него — коротко и нелогично. Снадобье, несомненно, подкрепило её: прежняя подавленность и неуверенность исчезли. Она вынула зеркальце и пуховку. По крайней мере, нос не будет блестеть, когда она встанет у барьера.
Однако прошло ещё четверть часа, прежде чем её вызвали. Она провела их, по-прежнему устремив взгляд на календарь, думая о Кондафорде и воскрешая в памяти лучшие дни, проведённые там, далёкую невозвратную пору детства — уборку сена, пикники в лесу, сбор лаванды, катание верхом на охотничьей собаке, пони, подаренного ей после отъезда Хьюберта в школу, весёлое новоселье в перестроенном доме: девушка хоть и родилась в Кондафорде, но до четырёх лет кочевала — то Олдершот, то Гибралтар. С особенной нежностью она вспоминала, как сматывала золотистый шёлк с коконов своих шелковичных червей, которые пахли так странно и почему-то наводили её на мысль о беззвучно крадущихся слонах.
— Элизабет Черруэл.
Как скучно носить имя, которое все произносят неправильно! Девушка встала, чуть слышно бормоча:
Один из негритят пошёл купаться в море.
Попался там судье и был утоплен вскоре.
Она вошла. Кто-то взял её под своё покровительство и, проводив через зал, поместил в ложу, отдалённо напоминавшую клетку. К счастью, Динни незадолго до того побывала в таком же месте. Присяжные, сидевшие прямо перед нею, выглядели так, словно их извлекли из архива; вид у судьи был забавно торжественный. Слева от ложи, у ног Динни сидели остальные негритята; за ними, до голой задней стены — десятки и сотни лиц, словно головы сардин, напиханных хвостами вниз в огромную консервную банку. Затем девушка поняла, что к ней обращаются, и сосредоточила внимание на лице судьи.
— Ваше имя Элизабет Черрел? Вы дочь генерал-лейтенанта сэра Конуэя Черрела, кавалера орденов Бани, Святого Михаила и Святого Георгия, и его супруги леди Черрел?
Динни поклонилась и подумала: «По-моему, он ко мне за это благоволит».
— И проживаете с ними в
