— Мы были обречены, — пробормотал он.
— Ну, не знаю, — небрежно бросил Эндрю. — Я надеялся, что некоторые из присяжных помнят меня с довоенных времен.
Адвокат яростно задымил.
— Я сделал все, что мог. Добился обвинения без отягчающих и чтобы вас отпустили под залог.
Эндрю открыл окно, сдвинув раму.
Солнечные лучи позднего утра заплясали в кебе, когда тот свернул на Кинг-стрит. Миновали здание почты, проехали мимо тележки с пивными бочками — двое мужчин скатывали их вниз по мосткам. За железными заборами цвели городские сады. В воздухе пахло распадом прежней и возрождением новой жизни.
— Вам нужно подготовить речь. Убедить судью Бойда, что вы признаете свою ошибку.
— А что это меняет?
Лицо у адвоката стало кислым, как неспелое яблоко.
— Судья Бойд дал немалый запас времени на вынесение приговора. Он более обходителен с клансменами, которые раскаиваются. Президенту Гранту не нужны мученики.
Мысли Эндрю плыли по поверхности моря из слов «если», «но» и «возможно», льющихся из уст адвоката.
— Мы не можем отвергать то, что вы сделали…
Ничтожный юнионист до войны, Эллсворт работал адвокатом не по своей воле, разрываясь между желанием оказаться в рядах старой аристократии и полным неприятием, без всякого намека на прощение, Клана. Те же самые аристократы обрадовались, когда Клан напугал республиканцев до такой степени, что они вышли из правительства, притворяясь, будто не знают, что тех напугало.
— Нельзя испечь пирог, не побив негров[164],— проговорил Эндрю.
— Что? Что вы сказали?
Эндрю Раванель не боялся запачкать руки. Джози Уотлинг, Арчи Флитт — может, они и не чистили сапоги перед входом в гостиную и их не заботило, куда плюнуть, зато они никогда не боялись запачкаться.
— Что?.. — спросил Эллсворт.
— Я сказал, мы приехали.
Контора Эллсворта была через три двери от адвоката-юниониста Льюиса Петигру. Петигру не пережил войну. Пока он был жив, каждый не упускал случая похулить его за союзнические взгляды. А когда он благополучно помер, все принялись его превозносить. Вот такие дела.
Эндрю вышел из экипажа.
— Зайдем в контору, нам нужно поработать.
— Я лучше пойду смотреть выступление певцов.
— Что? — разинул рот Эллсворт.
— В Ирландском зале сегодня выступает группа «Кроличья лапка», утреннее представление, минстрел-шоу.
Адвокат снял очки и принялся пощипывать себе нос.
— Вам за мою защиту Ретт Батлер платит? — спросил Эндрю.
— Почему бы мне вас не защищать?
— Можете испачкать руки.
— Полковник Раванель, я и так уже испачкался! — огрызнулся Эллсворт. — Лучшие дома Чарльстона для меня закрыты. Не знаю, когда удастся снова посетить церковь Святого Михаила. Мы с женой не можем высоко поднять голову в приличной компании.
— Сэр, — сказал Эндрю, — вы поднимете голову выше, если выкинете из нее камни.
— А? Что вы сказали?
— Я сказал, там утреннее представление.
— О чем вы? Нам нужно работать над вашей речью!
— С чего вы взяли, что я хочу раскаяться?
— А что, лучше десять лет каторги?
Эндрю фыркнул.
— Сэр, я сталкивался и не с таким.
— Будьте здесь завтра в восемь, тогда и подготовим ваше заявление, — сказал адвокат в спину Эндрю.
Эндрю взял напрокат мерина в конюшне гостиницы Миллза. Он жил в гостинице с начала суда. И не спрашивал, кто платит по счетам или кто заплатил за него залог.
Сильная лошадь под ним, прекрасный Чарльстон у его ног, и чудесный день! Чего еще желать мужчине?
Раванель приподнимал шляпу, приветствуя как белых, так и черных. Негритянки отворачивались; некоторые, на пороге своих домов, прятались за дверью. Дамы делали вид, что не замечают его. Бедные белые девушки и проститутки махали ему рукой, посылали воздушные поцелуи. Комедия!..
Всякая торговля рисом в городе прекратилась, остались только выцветшие надписи на обшитых досками лавках торговцев: «Джеймс Малруни, рисовый агент»; «Дженкинс Куперэйдж: контейнеры для риса в ассортименте».
Гавань была полна пароходов. Эндрю спешился, привязал лошадь и облокотился на перила.
Подошел какой-то босоногий негритянский мальчишка лет восьми или девяти, уселся на перила и рыгнул. У мальчишки рубаха была порвана под мышками, брюки подпоясаны веревкой.
— Ух ты, сколько кораблей, — начал он разговор.
Когда Эндрю взглянул на него, тот отодвинулся.
— Я тебе плохого не сделаю, — сказал Эндрю. — Не нужно меня бояться.
— А я вас и не боюсь нисколечко, — сказал мальчишка, но ближе не подходил.
— Эти корабли плавают по всему миру.
— Да нет, они ж маленькие!
— А некоторые крепкие маленькие корабли могут переплыть океан.
— Да знаю я о кораблях, — с пренебрежением ответил мальчишка. — У меня папаша на рыбном рынке работает.
— Если мы посадим ниггеров на эти корабли, можем отправить вас обратно в Африку. Хотел бы этого?
Мальчишка решительно замотал головой.
— Никогда я не был ни в какой Африке. — И, чтобы не разочаровать дружелюбного белого, добавил: — А вот в Саванну ездил один раз.
Эндрю, вскочив на лошадь, бросил мальчишке монетку.
Он ехал по Энсон-стрит мимо старого публичного дома мисс Полли. Что за время было! Боже, боже, что за время! Эдгар Пурьер, Ретт Батлер, Генри Кершо — что за время! И Джек Раванель. Что сейчас посоветовал бы ему отец? Эндрю пробормотал тоном старика Джека:
— Скачи как проклятый, мальчик! Скачи без оглядки.
На заведении мисс Полли сорвало крышу, стены были в выбоинах от снарядов. Из окна второго этажа свешивалась желтая муслиновая занавеска. Как они жаждали жизни. Не ожидая, пока жизнь придет к ним, хотели встретить ее на полпути.
Самым близким другом был Ретт Батлер. Эндрю играл с ним в карты, пил с ним, вместе они пускали лошадей бешеным галопом навстречу восходу. «Господи, — подумал Эндрю, — я потерял всех».
Он притормозил у гостиницы «Ист-Бэй» и стал ждать Джейми Фишера. Тот вышел в белом поварском фартуке.
— А, — крикнул Эндрю, — самый храбрый разведчик Конфедерации!
Фартук Джейми был заляпан томатным соком.
— Я не ходил в суд. Подумал, что ты не захочешь меня видеть. Что судья Бойд?
— Огласит приговор завтра. Адвокат думает, что надо подмазаться к нему, но, — Эндрю ухмыльнулся, — если Питбуль будет не в духе или миссис Питбуль за завтраком поссорится с судьей, он запросто даст мне десять лет. А ты знаешь, как я «процветал» в плену.
— Эндрю!
Тот замотал головой.
— Не волнуйся, Джейми, до этого не дойдет.
— Эндрю, может, к нам? Джулиет была бы рада.
— Я не держу никакой злобы на свою дорогую сестру. Я всех прощаю. Прощаю янки, ниггеров, даже президента Гранта, который обожает ниггеров. Но… как-нибудь в другой раз. Нам
