— Вьё-Карре. По-французски это значит Старый квартал.
Поезд катил по дамбам, а внизу виднелись верфи и корабли на большой реке. Бонни ужасно понравились пароходы, и она ныла до тех пор, пока папа Ретт, смеясь, не пообещал — да, да, да, они обязательно покатаются на пароходе. И тогда девочка заявила:
— Мне пришлось оставить своего пони, а я по нему ужасно соскучилась. Но я буду скучать чуть-чуть меньше, если покатаюсь на пароходике.
Глава 47
Католический городЧудесное весеннее утро во Вьё-Карре: звон церковных колоколов гулко разносится по узким улочкам, цветут райские цветы, а за коваными оградами с деревьев падают перезрелые лимоны и апельсины.
Красотке Уотлинг вспоминалось, как она приехала сюда беременной молоденькой женщиной.
— Что ты сказала, Красотка? — спросил Ретт.
— Похоже, я разговаривала сама с собой. Думала о том, что Новый Орлеан казался мне когда-то самым большим городом в мире.
И добавила:
— Боже милостивый, как же мне тогда было страшно.
Ретт помог ей сесть в открытое ландо.
— Помнишь, как мы с тобой встретились у гостиницы «Сент-Луис»? А женщину, которая была с тобой, Диди? Господи, такой красоты я в жизни не встречала! И ярче ее красной шляпы никогда не видала. Я порой все еще мечтаю о той шляпе… — Она дотронулась до руки Ретта. — Если бы ты не нашел меня в тот день, я…
— Но я нашел, Красотка, — улыбнулся Ретт. — Порой все оборачивается лучше, чем мы ожидаем.
Красотка знала, что брак Ретта к числу таких счастливых случайностей не относился. Нелепый поступок Уилкса и Скарлетт породил нечто ужасное. Красотка никогда не видела Ретта столь опустошенным и печальным.
Ландо остановилось у дома 12 по Ройял-стрит.
— Полагаю, будет лучше, если ты повидаешься с Тэзом наедине. Не хочу, чтобы его неприязнь все испортила. Я вернусь через час.
— Но, Ретт!..
Он помог ей слезть и вручил коробку с вещами Эндрю Раванеля.
— Иди, Красотка. Смелее.
Подковы лошади застучали по старой мостовой.
Красотка переложила посмертные дары Эндрю из бумажного пакета Исайи в красивую шкатулку светлого дерева, которая внушала больше почтения. Теперь, с коробкой в руках, она переживала, что не подыскала шкатулку получше — например, орехового дерева. «Ну же, Рут Уотлинг! — подстегнула она себя. — Не будь нюней!» И дернула шнурок колокольчика сильнее, чем хотелось.
В мучительном ожидании она прислушивалась к шагам на дорожке и скрежету отодвигаемых засовов. Калитка, распахнувшись, скрипнула.
— Маман!
— Ты отрастил бороду! — расплакалась Красотка.
— Я как раз собирался выйти… Какой приятный сюрприз! Пожалуйста, входи.
Маленький садик показался Красотке прелестнейшим. Лаймовое дерево благоухало сильнее некуда. А какая чудная скамеечка! И что за очаровательный прудик! И дом — неужели это дом ее сына? Замечательный дом! Красотка высморкалась в носовой платок.
Тэз широко раскинул руки.
— Маман, это все твое!
Красотка почувствовала себя как зверь, учуявший западню:
— Тэз, мой дом в Атланте.
— Входи, маман, — поспешил подстроиться Тэз. — Я приготовлю чай. Английский. Или, может, лучше воды или бокал вина?
— Тэз, кто бы мог подумать… — Красотку охватил материнский восторг. — Как ты отлично устроился!
— Маман, я сделал все это ради тебя. — На лице молодого человека вспыхнула знакомая улыбка. — И я не всегда такой важный. Совсем не всегда. Почему ты не сказала, что приедешь? Bon Dieu, как же я счастлив! Позволь показать тебе дом.
Он положил шкатулку Красотки на подоконник и повел мать на кухню, где едва хватило места для них двоих.
— О, — воскликнула Красотка, — здесь так уютно!
Балкон передней спальни выходил в сад.
Тэз сказал:
— Это будет твоя комната.
Но Красотка притворилась, что не слышит.
Задняя спальня имела отдельную лестницу — идеально, подумалось Красотке, для молодого человека, который может поздно приходить домой.
В гостиной в глубине дома Тэз предложил матери сесть, обязательно в новое кресло, саффолкское.
— Сделано в самом Нью-Йорке, — сообщил он.
— Удобнее кресла и не припомню.
Когда восторги наконец иссякли, в комнате воцарилось молчание. В саду громко щебетали птицы.
— Я соскучилась по тебе, Тэз, — произнесла Красотка.
— Я тоже скучал. — Сын, поддавшись внезапному порыву, встал перед ней на колени и сжал руку. — Я полноправный партнер мистера Ж. Николета. У нас очень неплохое дело и четверо служащих.
Красотка ласково улыбнулась сыну.
Он провел ладонью по лбу. Знакомый жест напомнил Красотке былого маленького мальчика, и из ее глаз хлынули слезы.
— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал Тэз. — Никогда не мог тебя провести.
Красотка, подойдя к окну, распахнула ставни.
— А я и забыла, как все буйно цветет в Новом Орлеане, — промолвила она.
— Ты переедешь ко мне?
Красотка обернулась к нему с робкой улыбкой.
— Тэз, у меня бизнес, за которым нужно приглядывать.
— Продай. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Я обеспечу…
— Спасибо, мой мальчик, благодарю тебя от всего сердца, но я не могу.
— Маман, — Тэз просил, как ребенок, — здесь, в Новом Орлеане, ты стала бы леди.
Красотка чуть не расхохоталась. Красотка Уотлинг — леди!
— Нет, мой дорогой. Я только все испорчу. Подумай, что скажет Николет, узнав, что твоя мать — обыкновенная…
Звон колокольчика спас Красотку.
— Открой калитку, Тэз, — попросила она. — Мы с Реттом расскажем тебе кое-что важное.
Стоя за калиткой, сжимая крохотную ручку Бонни Блу в своей, Ретт Батлер погрузился в такое настроение, когда самые глубокие привязанности окрашивает грусть, а любовь по большей части состоит из утрат.
Как мальчик, которого Ретт забрал из сиротского приюта, превратился в молодого человека, стоящего перед ним?
— Добро пожаловать в мой дом, сэр. Я должен перед вами извиниться.
— Это Бонни Блу, — сказал Ретт.
— Здравствуйте, — тоненьким голоском пролепетала Бонни. — Мне четыре года. У меня был день рождения.
Тэз улыбнулся.
— День рождения — это очень весело. А ты уверена, что тебе четыре? Для четырех ты высоковата.
— Я очень высокая, — заверила его девочка. — И у меня есть пони.
— Пони! Вот это да!
Тэз повел их в сад.
Красотка со шкатулкой на коленях ждала их на круглой каменной скамье под лаймовым деревом. Бонни помчалась к крошечному прудику, где под ковром из водяных лилий мелькали золотые рыбки.
— Я подумала, нам лучше поговорить на улице, — тихо сказала Красотка. — Правда, чудесное место, Ретт?
— Сэр, я должен извиниться, — снова начал Тэз. — Я был неблагодарным идиотом. Я…
Ретт прижал палец к губам:
— Шшш…
— Сэр, я…
— Ничего страшного, Тэз, — улыбнулся Ретт. — По зрелом размышлении я рад, что все закончилось. — Он сжал руку Красотки. — Мы с твоей мамой… долгие годы были хранителями репутации одного человека. Человека, который мог потерять больше, чем мы. Эндрю Раванель был
