Теперь перевес был на нашей стороне. С криком бросились мазиту на арабов, а тем отступать было некуда – лишь в огненный ад. Вскоре подоспел Бабемба с воинами и завершил начатое. Несколько арабов сумели вырваться, но в итоге сложили оружие и сдались в плен. Остальные отступили к центру рыночной площади, и наши люди двинулись за ними. В сложный момент сказалось происхождение мазиту: врага они преследовали типично по-зулусски.
Разъяренные арабы напирали…
Хвала Небесам, битва закончилась, и мы начали считать потери. Арабы убили четверых зулусов и двоих – нет, троих, включая Мавово, – тяжело ранили. Бабемба и другой вождь мазиту подвели его ко мне. Трижды подстреленный, весь израненный, избитый, выглядел он ужасающе. Мавово пристально взглянул на меня, потом, тяжело дыша, заговорил:
– Отец мой, битва получилась славная, на моей памяти лучшая, а ведь я участвовал во многих славных битвах. Вот и хорошо, ведь для меня она последняя. Я знал это наперед, но скрыл от тебя. Когда гадал в Дурбане, первой я увидел собственную смерть. Отец мой, возьми свое ружье обратно. Говорил я тебе: моим оно будет лишь на время. Теперь я отправлюсь в другой мир, к духам своих предков, павших соратников и женщин, родивших мне детей. Я расскажу им обо всем, отец мой, и мы вместе будем ждать тебя, пока ты сам не падешь в битве!
Мавово снял руку с плеча Бабембы, поприветствовал меня громким возгласом: «Баба́! Инкози!», дал еще несколько почетных прозвищ, повторять которые я не стану, и опустился на землю.
Я послал за Братом Джоном, который вскоре пришел вместе с женой и дочерью. Он осмотрел Мавово и прямо сказал, что ему ничто не может помочь, кроме молитвы.
– Не молись за меня, Догита! – попросил старый язычник. – С рождения я следовал за своей звездой, я жил по своим законам и готов съесть плод древа, которое посадил. Если на нем плодов нет, я выпью его сок и засну. – Отстранив Брата Джона, Мавово подозвал к себе Стивена. – О Вацела, ты доблестно сражался в этой битве! – похвалил он Сомерса. – Не изменяй себе, и со временем станешь великим воином, а когда присоединишься ко мне, своему другу, Дочь Цветка со своими детьми сложит в честь тебя песни. Сейчас мы с тобой простимся. Возьми этот ассегай, но не чисти его. Пусть красная ржавчина напоминает тебе о Мавово, зулусском колдуне и вожде, с которым ты стоял рядом в битве у ворот, когда огонь, словно сухую траву, жег гнусных похитителей людей и они не могли миновать наших копий!
Он снова махнул рукой, и Стивен отступил в сторону, бормоча что-то прерывающимся от волнения голосом, ведь он очень любил Мавово. Теперь горящий взгляд старого зулуса упал на Ханса, который держался неподалеку, по-видимому ожидая своей очереди проститься с Мавово.
– А, Пятнистая змея! – вскричал умирающий. – Теперь, когда все окончилось, ты выполз из своей норы полакомиться лягушками, сгоревшими в золе? Жаль, что ты такой трус, даром, что умен. Если бы ты не покинул нашего господина Макумазана и на горном склоне заряжал бы для него ружья, он истребил бы куда больше арабских гиен.
– Верно, Пятнистая змея, верно! – отозвались негодующим эхом зулусы, между тем как я, Стивен и кроткий Брат Джон посмотрели на Ханса с упреком.
Тут Ханс, обычно сама невозмутимость, вышел из себя. Он бросил на землю свою шляпу и истоптал ее. Он плюнул в зулусских охотников и даже обругал умирающего Мавово.
– О сын глупца! – воскликнул он. – Ты утверждаешь, что способен видеть скрытое от других, а я утверждаю, что в твоих устах лживый дух! Ты назвал меня трусом за то, что я не такой большой и сильный, как ты, и не могу удержать быка за рога. Но в желудке у меня больше мозгов, чем у тебя в голове. Где были бы вы, если бы не «трусливая Пятнистая змея», которая сегодня дважды спасла жизнь всем, за исключением тех, кого преподобный отец бааса, предикант, ожидает в месте, пылающем жарче этого города?
Мы все с удивлением посмотрели на Ханса, не понимая, каким образом он дважды спас нам жизнь.
– Говори скорее, Пятнистая змея, – попросил Мавово, – иначе я не услышу конца твоей истории. Как ты помог нам из своей норы?
Пошарив в карманах, Ханс вытащил спичечную коробку, в которой осталась одна спичка.
– А вот как, – ответил он. – Разве никто из вас не понимает, что люди Хасана попали в западню? Разве вы не знаете, что огонь пожирает хижины с тростниковыми крышами, а ветер быстро уносит его далеко-далеко? Пока вы сидели на горе, повесив голову, словно овцы перед закланием, я пробрался через кусты и взялся за работу. Планом своим я не поделился ни с кем из вас, даже с баасом. Ведь баас наверняка заявил бы: «Нет, Ханс, хижины поджигать нельзя: вдруг в одной из них бросили больную старуху?» В таких делах белые – сущие глупцы, даже мудрейшие из них. Кстати, старух попалось несколько: я видел, как они бегут к воротам. В общем, я прокрался мимо зеленой изгороди, которую не подпалить, и у северных ворот наткнулся на арабского часового. Он выстрелил в меня. Спасибо моей матери, что родила коротышку! – Ханс продемонстрировал дыру на засаленной шляпе. – Перезарядить ружье араб не успел: трусливый Ханс пырнул его ножом в спину. Поглядите! – Ханс снял с пояса большой нож наподобие мясницкого и показал нам. – Дальше пошло как по маслу, ведь огонь – вещь удивительная. Он рождается маленьким, потом растет, как ребенок, становится все больше и больше. Он быстрее коня, не ведает усталости и всегда голоден. Я выбрал самые удобные места и развел шесть костерков. Последнюю спичку я сберег, ведь у нас их очень мало. После этого я ушел через северные ворота, чтобы огонь не сожрал меня, своего отца, сеятеля красного семени!
Мы с восхищением смотрели на старого готтентота. Даже умирающий Мавово поднял голову. Ханс, выпустив пары, зачастил:
– Когда я возвращался к баасу, не зная, жив он или нет, разгорающийся пожар заставил меня подняться на возвышение у западной части ограды.
