Меланья всплакнула для порядка. И во всю рождественскую службу со свекром ни разу не сбилась с торжественного песнопения…
Соседки судачили: не узнать Меланьи. Ни печали в лице, ни тумана в глазах. Хаживала по деревне в шубке, крытой плюшем, в пимах с росписью — «романовских», в каких только богатые казачки форсили по улицам стороны Предивной.
Соседка Трубина, встретив Меланью на улице, игриво подмигнула бесстыжим глазом:
— Радеешь со свекром-то? Грех жжет щеки и вяжет язык. Прокопий Веденеевич утешил:
— Наговор не слушай, а живи, как по вере нашей, — благодать будет.
— Стыд-то!
— Стыд не сало. Кинут в щеки — ничего не пристало. Вскоре после рождества Прокопий Веденеевич объездил молодых рысаков и, как обещал, повез невестушку в Минусинск «поглядеть сутолочный город», а заодно купить в кредит в американской конторе сенокосилку и конные грабли.
В деревянном тихом Минусинске пахло блинами и шаньгами, а в трехэтажном каменном доме Юсковых — внуков бабки Ефимии, почтенные горожане справляли Новый год.
Горели свечки на елке, мигали невиданные электрические лампочки, как назвал их Прокопий Веденеевич: «сатанинские бельма», а в купеческих лавках от всякой всячины рябило в глазах.
Нежданно он встретился с Дарьюшкой Юсковой.
В нарядной беличьей дошке, в фетровых сапожках и в пуховой шали, печальная и тихая, шла она улицей.
И вдруг остановилась.
— Прокопий Веденеевич… — проговорила Дарьюшка, и глаза ее распахнулись, ожидающие, жалостливые.
Он раза два мельком видел Дарьюшку в Белой Елани, потому и не узнал.
— Дарьюшка назвалась и спросила:
— Есть ли какое известие от Тимофея Прокопьевича?
— Эко! — хмыкнул старик. — Отторг нечестивца, яко змия! И вести от него не жду, а такоже письма с сатанинской печаткой.
И пошел себе дальше, не оглядываясь.
«Из сердца вынул, из души выкинул! — сердился старик, недовольный, что Дарьюшка напомнила ему о меньшом сыне. — Ишь ты, ждет вести! Богатеющая невеста, а круженая. Чаво ей приглянулся Тимка?»
Рассудить не мог.
ЗАВЯЗЬ ВОСЬМАЯ
I
На масленой неделе 1915 года, когда с боровиковской горки ребятишки катались на санках, к Прокопию Ведепеевичу понаведался урядник Юсков, как всегда важный, надутый, с накрученными усиками, при новой шапке, и как бы между прочим завел разговор о сыновьях Прокопия Веденеевича: что и как?
Прокопий Веденеевич сперва отмалчивался, сопел в бороду, а потом не выдержал:
— Чаво пристал? Филя, Филя!.. Али не ведаешь, где он, Филя? Вшей кормит у сатаны в преисподней.
— Ну, а Тимофей как? Сицилист?
— Чаво?
— Может, известие какое имеете?
— С анчихристом в одной упряжке не езжу, грю, и спрос не учиняй. В святцах мово дома имени Тимофея нету-ка. Сгил, яко тлен!
— Правильное слово, Прокопий Веденеевич, — похвалил урядник. — Кабы я знал, каким фруктом обернется Тимофей, я б его тогда еще в могилевскую спровадил! — И, подкинув стрелки усиков. — Из губернии со жандармского управления запрос был: разыскивают Тимофея как сицилиста. Солдат подбивал, штоб оружие повернуть на офицеров и восстание поднять. Чистый Пугачев! Розыск идет.
Прокопий Веденеевич не уразумел.
— Какой такой Пугачев?
— Эва! — усмехнулся урядник. — Али не слыхали, как в самодревнее царствование Екатерины в Оренбургских степях, а так и на Волге объявился Емелька Пугачев, какой назвался царем Петром Федоровичем и смуту поднял? Престол помышлял захватить, да на лобное место упредили. Руки отсекли, а потом ноги и башку, как и должно. Такоже Тимофей! На престол попер сицилист. Изловят — четвертовать будут.
— Эко! — Прокопий Веденеевич осовело уставился на урядника. Правда ли, что Тимка на престол попер? Мыслимо ли? И опять-таки, если умом раскинуть, от Тимки всего можно ожидать. «Не из родовы, а в родову». Не раз слышал от покойного батюшки, Веденея Лукича, а тот от деда Ларивона, будто сам Филарет был у «справедливого осударя, Петра Федоровича», духовником и что они вместе поднимали войско.
Теперь вот Тимофей объявился. Подумать, а? Филаретова кровь взыграла. Молиться ли во здравие безбожника Тимофея и снять с него родительское проклятие или оставить все так, как есть?
— И про вас спрос был, — продолжал урядник. — Ответствовал: отец Тимофея, говорю, не опознал безбожника сына, прогнал и палками бил.
— Не бил палками!
— Не самолично, а по вашему наущению тузили. Кабы тогда насмерть прибили — хорошо было бы. Становой сказал: зря не убили.
Прокопий Веденеевич поднялся и, накручивая косичку сивых волос, ушел в моленную.
— Вроде жалеет Тимофея-то? — глянул урядник на Меланью.
У Меланьи один ответ: руки ладошками на живот и глаза в пол.
— В деревню Тимофей не покажется, — бормотал урядник. — Разве только каторжанину Зыряну или Головне весть пришлет через попутчиков. Узнать бы, а? Ты бы сходила, Меланья, к Зыряну. Намеками, стал-быть, так и сяк, вроде беспокоишься: живой или нет деверь Тимофей?
Ни слова в ответ.
— Глухая, што ли? Меланья ушла в горницу.
— Тьфу, дремучее отродье! — выругался Игнат Елизарович и ушел сердитый.
Более всех встревожился отец Дарьюшки, Елизар Елизарович: вдруг Дарья встретится в городе с беглым Тимофеем?..
Меньшой брат охотно поддакнул:
— Все может быть, братуха. Дарья того только и ждет. Елизар Елизарович зверовато рыкнул:
— Тогда я тебе зоб вырву!
— Па-азволь!
— Без позволения икру выдавлю. Так и заруби на носу.
— Как я есть при исполнении должности…
— Кончится твоя должность, Игнашка! Чрез меня получил урядника и чрез меня мундир сымешь. Смотри!
— Твоя Дарья при городе, а я при Белой Елани, при ссыльных поселенцах. Как могу усмотреть?
— С Дарьей сам совладаю, а ты гляди! Чтоб она ни слухом ни духом не проведала, что бандюга жив-здоров.
Урядник не на шутку перетрусил. Он успел проговориться Боровиковым, что идут розыски Тимофея.
— Кабы похоронную сочинить или какое письмо, как будто от дружка… Так, мол, и так. Погиб от ерманской пули Тимофей Прокопьевич и перед смертью просил, мол, передать поклон Дарье Елизаровне…
Елизар Елизарович подумал:
— Кому письмо-то?
— Для Дарьи.
— Башка! От такого письма Дарья на стену полезет да еще в розыск ударится.
— Тогда похоронную. Через волость идут извещения про погибших.
— Похоронную можно. Боровиковым пошли, дойдет и до Дарьи, — одобрил Елизар Елизарович и, долго не раздумывая, махнул на тройке в Минусинск — привез непутевую дочь домой.
Для Дарьюшки настала новая пора затворничества.
Между тем Игнат Елизарович сочинил-таки «похоронное» извещение на Тимофея Прокопьевича Боровикова и самолично проследил, дошло ли извещение до Прокопия Веденеевича. Минула неделя, другая. Боровиковы помалкивали.
Игнат Елизарович призадумался. Тут что-то не так! А вдруг Прокопию доподлинно известно, что сын Тимофей жив-здоров? «Ворон ворону глаз не выклюнет, — подумал. — Вся их родова паскудная! В кандалы бы да в острог, в тюрьму!..»
Дарьюшка надумала открыть школу в Белой Елани, но грозный отец и слушать не стал:
— Кого учить будешь? Поселюгов и самоходов?
— Все люди божьи, батюшка.
— Враки! Есть которые божьи, а поселюги от диявола происходят. Без грамоты для них сподобнее.
Как-то на неделе, после возвращения Дарьюшки в отчий дом из города, дядя-урядник принес племяннице письмо на имя Прокопия Веденеевича.
— Почитай, повесели душу! Умора. В волости животы надорвали.
Письмо Фили и в самом деле было
