— Оно-то так, паря. Они пошли к деревне.
IV
В поисках беглой Дарьюшки Григорий с братьями, Андреем и Пантелеем, пришли к дому бабки Ефимии в березовой роще.
Григорий, поднявшись на высокую завалинку, заглянул в окно, в другое. За столом в передней избе сидели «политики»: Исаак Крачковский с вислыми черными усами, рядом с ним Мамонт Головня, Зырян, приискательница Ольга Федорова; на угловой лавке — кто-то молодой, черноволосый, в желтой кожаной куртке с отложным воротником, при галстуке — не иначе вожак подпольщиков; спиною к окну еще двое — мужчина и женщина. На столе самовар чеканной тульской работы — достояние Ефимии; возле каждого чашка с чаем на блюдце, печенюжки, варенье в хрустальной вазе. Однако ни к чаю, ни к этой снеди никто не притрагивался: тот, кто сидел спиною к окну, читал что-то по книге. Ага!.. Вот и Петержинский, портной. К столу подошла, вся в черном, жена Крачковского — Григорий не раз встречал ее в Белой Елани. Понятное дело: сходка!..
Напрягая слух, заглядывая в глазок ставни, Григорий никак не мог понять, о чем шла речь. Тот, кто сидел в кожаном, перебивая чтеца, сказал:
— Все это чересчур мудрено, расщепай меня на лучину! Надо бы проще. Так, чтобы понятно было каждому приискателю, рабочему. Сейчас надо говорить не о противоречиях империализма, а о самой войне. Так, чтобы солдаты оружие повернули против тирании, против самодержавия.
Ого!.. Это понятно Григорию.
— Не видно Дарьи? — шепотом спросил Андрей. Григорий спрыгнул с завалинки.
— Не видно. Тут собрались такие головорезы, по которым тюрьма плачет. Договариваются, как солдат подбить на восстание. Надо их накрыть. Ты, Пантелей, беги моментом за атаманом Сотниковым, он у Сумковых остановился. И старосту Лалетина позови. Да шашку захвати, не забудь. Сей момент! Скажешь атаману: у политссыльного Крачковского сходку накрыли. Понял?
Пантелей побежал.
Григорий и Андрей прошли под навес, заглянули в конюшню рядом с коровником. Под навесом стояли две кошевки: одна без оглоблей и другая, обитая медвежьими шкурами, вместительная, с пялами у задка; на середине ограды — тарантас на железном ходу. В конюшне пара лошадей, а поодаль — сытый мерин в яблоко.
— Не иначе из Минусинска прикатили, — проговорил Андрей, разглядывая тарантас с железными подкрылками.
— Это мы сейчас узнаем…
Долго стучались в сенную дверь. Окликнул мужской голос:
— Кто там?
— Казаки. Открывай! Живо!.. — Григорий вытащил пистолет.
Открыл Крачковский.
Григорий вошел в избу первым. Выглянула старенькая Варварушка из боковушки и тут же спряталась.
— Дарьи Елизаровны тут нет? — спросил Григорий. Крачковский ответил:
— Нет Дарьи Елизаровны.
— Загляни-ка в горницу, Андрей, — отослал брата Григорий.
— Я же сказал: у нас нет Дарьи Елизаровны, — напомнил Крачковский.
— Помолчите пока, «политик»!.. Я еще спрошу, кто у вас в доме и что здесь происходит.
За столом поднялся незнакомый с черной бородкой. — По какому праву, позвольте узнать… Григорий хищно раздул ноздри.
— Это вы сейчас узнаете по какому. Предупреждаю: сидеть всем на своих местах. Вез разговоров!
— Расщепай меня на лучину! — вскочил человек в кожанке. — Вы что, в конюшню ввалились или в казарму! Судя по вашим погонам, вы есаул?
— Ма-алчать! — вскипел Григорий, наставляя на него пистолет. — Ни с места, говорю.
— Это же произвол… — сказал Крачковский.
Андрей вернулся из горницы, повел плечами: нет, дескать.
— Найдется! — буркнул Григорий и, продолжая держать пистолет, вытянул той же рукой шашку из ножен, передал брату. — Садись у двери. В случае чего — рубить, гадов!
— Прошу прощения, — иронически поклонился человек в кожанке, рабочих приискательских сапогах с высокими голенищами. — Соображение ваше ниже конских копыт.
— Учтем, вожак, учтем, — пригрозил есаул, опускаясь на стул возле кровати. — Расколем от макушки до пяток. А ты, Крачковский, и ты, Петержинский, загремите из Белой Елани! Ко всем чертям. Подпольные сходки устраиваете?
Петержинский начал было объяснять — по поводу чего чаепитие, но тут вмешалась вдовушка Ольга, кареглазая приисковая красавица:
— Што с ним говорить-то, с лещом эдаким! — и устремилась к Григорию. — Ну, стреляй, лещ при погонах!
Андрей вскинул шашку.
— Предупреждаю! — снова погрозил Григорий. — Стрелять буду без предупреждения. Ясно?
Вскоре пожаловали атаман Енисейского казачьего войска Сотников, приехавший в Белую Елан на медвежью охоту, Пантелей при шашке и староста Лалетин с берданкой. Григорий заявил, что подпольщики читали недозволенное и что готовы были совершить нападение, чтобы замести следы.
— Особенно вот этот хлюст, — указал он на кожанку.
— Тэк-с, — пронзительно уставился атаман на незнакомца. — Паз-вольте документы!
Тот предъявил паспорт, выданный министерством внутренних дел для поездки в Англию.
— Гавриил Иванович Грива?
— Так точно, ваше превосходительство.
— М-да, — зло уставился атаман на Гриву. — Паспорт выдан вам для поездки в Англию?
— Так точно, ваше превосходительство.
— Довольно! Не навеличивайте с ехидством. Мне ясно, что вы имеете в виду.
— Нижайшее почтение! — поклонился Грива.
— Дворянин? — спросил атаман.
— Из дворян. Горный инженер.
— Что за забота в Англии? Связь с преступными элементами?
— Никак нет, еду на один из заводов компании…
— Работаете на приисках Иваницкого? — Да.
— Политссыльный доктор Грива — ваш родственник?
— Отец.
— Па-анятно. Садитесь! Паспорт пока оставлю. Позвольте ваши документы! — обратился атаман к господину с черной бородкой.
Тот предъявил ссыльнопоселенческий вид на жительство.
— Тэк-с. Вейнбаум?
— Григорий Спиридонович.
— Петербургский уроженец?
— Так точно. Тысяча восемьсот девяносто первого года.
— Жид?
— Еврей.
— Ссыльнопоселенец?
— Да. С апреля тысяча девятьсот десятого года. Определен в ссылку в деревню Подгорную Яланской волости Енисейской губернии. С разрешения губернского жандармского управления переехал в Минусинск к жене, — кивнул на молодую женщину с орехово-желтыми волосами.
— Тэк-с. — Атаман прочитал бумагу жандармского управления. — В Минусинск дозволено?
— Дозволено.
— А где находитесь, спрашиваю? — вскипел атаман. — Тайную сходку проводите? Спрашиваю!
— Никаких сходок, господин атаман. Приехал в гости к Исааку Львовичу Крачковскому. И… никаких сходок.
— А это кто — родственники? — ткнул атаман на Головню, Зыряна и Петержинского.
— Ссыльнопоселенцы.
Есаул напомнил атаману, что на сходке, как он своими ушами слышал, читалась крамольная книжица, которую успели запрятать.
— Поищем… Ну, а ваши документы? — прицелился атаман на жену Вейнбаума. — Тоже ссыльнопоселенческий вид? Великолепно! Ада Павловна Лебедева? Жидовка?
— Не смейте! — вспыхнула она.
— Позвольте сметь! — И, взглянув исподлобья на мужа, скрипнул: — Какая она вам жена? — И потряс документами. — Или у жидов так: ночь — жена, вечером — девица гулящая?
— Я попрошу вас…
— Мал-чать! Или предъявите брачное свидетельство. В каком соборе вас повенчали? С попом, раввином или сам черт венчал и на руках качал?
— Господин атаман…
— Ма-алчать! Тут вам не жандармское управление — казачья земля, предупреждаю. И если вы явились с подрывными целями, я сумею справиться и без жандармов. Либеральничать со всякой сволочью… Казаки! Обыскать дом! Староста, помогай! Ну, а эти кто? — кивнул на сидящих в углу и отдельно на Ольгу Федоровну.
Григорий пояснил: Мамонт Головня — здешний политссыльный, которому бы давно пора катать тачки; Зырян — из каторжных, а вот Федорова, вдовушка, не из ссыльных, но, как есаулу дополнительно известно, принимала активное участие в бунте приискателей в Бодайбо в 1912 году и ее муж расстрелян во время восстания, и сама она
