В воротах столкнулся с бабкой Ефимией. Опираясь на палку, горбясь, она шла к Зыряну. Урядник глянул на нее, догадался: «Не иначе как эта ведьма свела их. Поджечь бы ее вместе с гнездом!»
Зырян и еще два мужика помогли Тимофею подняться и повели в дом. Под ногами хрустели стекла, валялись обломки крестовин рам.
Тимофея провели в горницу и усадили на стул. Лукерья Петровна достала чистый рушник, налила воды из самовара обмыть лицо Тимофею. Сын Аркадий взялся прибирать щепы от рам. Дарьюшка будто прилипла к Тимофею.
— Тима, ради бога, сбежим. Не жить нам здесь. Хоть бы куда скрыться, — шептала она.
— Теперь видишь… какое надо мною… небо! И какие падают миллионы, — вспомнил Тимофей, силясь улыбнуться. — И все папаша, космач!.. Сатану изгонял, оборотня.
Зырян и мужики пошли искать Головню. Нашли в хлеву. Избитый и помятый, босоногий, по пояс голый, Мамонт Головня забился в угол хлева и тяжело, утробно рычал, как пораненный лось. Как его ни упрашивали, не вылез из хлева.
— Идите отсюда! Идите! — гудел он. Так и остался сидеть до поздней ночи.
Бабка Ефимия осмотрела голову Тимофея, пробитую камнем на затылке, и сказала, что надо найти чистого спирта, чтоб обезвредить рану и перевязать.
— Сбегай, ласточка, ко мне, возьми там у Варвары бутылочку, — попросила Дарьюшку.
В горницу заглянул Зырян.
— Сам Елизар Елизарович идет!
— Прибьет он меня, — испугалась Дарьюшка.
Зырян вышел из горницы и закрыл за собою флиенчатую дверь. Трое мужиков поспешно отошли в сторону.
Подобно буре ворвался Елизар Елизарович с братом-урядником. Остановился у порога и, пригнув голову, уставился на хозяина. Чуть не под потолок ростом, громадища, в суконной поддевке нараспашку, до того пунцовый от злобы, что его черная кучерявая борода словно обуглилась.
— С-с-сволочи! — бухнул Елизар Елизарович.
— Это што же, Елизар Елизарович, заместо «здравствуй»? — спросил Зырян.
Ответ не заставил себя ждать. Елизар Елизарович схватил Зыряна за грудки.
— Каторга!.. Ты!.. Я вас в пыль!.. В потроха!.. — оттолкнув в сторону Зыряна, схватил стул и ударил его об пол так, что он разлетелся в щепы. В этот момент из горницы вышла Ефимия.
— Где она, тварь? Где она?! — озирался Елизар Елизарович.
Бабка Ефимия подняла двоеперстие.
— Опамятуйся, ирод! Рок, рок, рок висит у тебя над головой. Ты што вытворяешь? Аль погибель чуешь?
— Ведьма! — рыкнул урядник.
Елизар Елизарович молча отстранил старуху и, пнув ногою филенчатую дверь, ввалился в горницу. Дарьюшка успела выпрыгнуть в окошко.
Лукерья Петровна стояла возле Тимофея с рушником.
— Этот Боровиков?!
— Он самый, — отозвался урядник.
— В зятья метишь, варнак?! — процедил сквозь зубы Елизар Елизарович, брезгливо глядя на Тимофея. — Я тебе устрою свадьбу, проходимец!.. Я тебе!.. А где она? Где?! Ищи ее, Игнат! Ищи!
— Кого ищешь-то? — спросила Лукерья Петровна.
— Сводней заделалась, каторжанская шлюха!
Бабка Ефимия успела протиснуться в горницу и опять подняла перед носом взбешенного Елизара Елизаровича крючок двоеперстия:
— Зри, зри, ирод! Не минешь погибели. Что ты навытворял с Авдотьей? За кого выпихнул замуж? За мешок денег? Несмышленую белицу выдал за перестарка вора приискового? За Урвана? Сама дойду до губернатора, в тюрьму пойдешь за изгальство над Авдотьей и за казнокрадство в Монголии и в Урянхае. Все, все ведомо мне!
Кто-то с улицы крикнул в оконную нишу без рамы:
— Елизар Елизарович! Дарья побежала улицей в пойму! Бабка Ефимия перекрестилась:
— Знать, топиться побежала. Ну, Елизарка, если погубишь Дарью, оглянись: за спиною свою смерть увидишь.
Тонконосое лицо Елизара, пышущее огнем, перекосилось. Что-то пробормотав себе в черную бороду, он попятился из горницы.
Урядник задержался в избе.
— Вот к чему привело твое безбожество, Зырян, — топча битые стекла, подвел итог урядник. — Кабы я не успел, сожгли бы дом, определенно!
— Нам гореть вместе, господин урядник, — намекнул Зырян на соседство.
IV
Дарьюшку перехватил в пойме Малтата подручный миллионщика Юскова, казачий сотник Потылицын — худощавый, в кителе без погон, в пропыленных хромовых сапогах, черноволосый, с чубом на левый висок и длинноногий, как аист.
Это ему кто-то из зевак крикнул, что Дарьюшка убежала в пойму, и он, не теряя времени, пустился следом за дочерью миллионщика, нагнал ее на тропке к Амылу и схватил за руку.
— Опомнитесь, куда вы бежите? — спросил он, запыхавшись. Дарьюшка взглянула ему в потное лицо, вырвала руку. — Прошу прощения… В отчаянье люди теряют голову, и это плохо, видит бог.
— Плохо? — сузила ноздри Дарьюшка, словно принюхиваясь к нему. — А вам-то что? Оставьте меня в покое.
— В покое? — подхватил Потылицын. — А есть ли он, покой? В покое люди не совершают безрассудства. А вы безрассудно кинулись к уголовнику, назвали его мужем. Да что вы, Дарья Елизаровна! Я не могу поверить, видит бог.
Дарьюшка презрительно скривила губы.
— Семинарист! — бросила словно камнем. Потылицын потемнел, губы его сжались в упрямую и твердую складку. Да, он побывал в шкуре семинариста… Разве не он бежал оттуда, чтобы поступить в офицерскую казачью школу? Блестяще закончил ее. И разве не он был в Средней Азии на усмирении взбунтовавшихся инородцев? За что произведен в хорунжий, а потом в сотники. Со временем он стал думать о том, чтобы расстаться с офицерским мундиром и стать капиталовладельцем, подручным у миллионщика Юскова.
Но кому ведом день грядущий! Разве он не ждал, когда же наконец Дарья Елизаровна закончит гимназию, а он тем временем, снискав расположение Елизара Елизаровича, женится на дочери миллионщика и войдет в большое дело! И он шел к своей цели с упрямством, шаг за шагом, и вдруг — такие вести: Дарья Юскова связалась с политическим ссыльным Боровиковым! И это в те дни, покуда Потылицын с Юсковым занимались делами в Урянхайском крае. Было от чего потерять голову: враз рушились все надежды…
— Да, я был семинаристом, — ответил Потылицын, — и в том нет ничего постыдного, Дарья Елизаровна… Но я бежал из семинарии, когда узнал, что не в поповском облачении пристанище и откровение господне, а в нашей суетной жизни. И в этой жизни, не дай-то бог, испачкать душу грязью социалистов.
— Да-а-а-арья-а-а-а! — трубно загудело чернолесье. Дарьюшка встрепенулась, как ветка от порыва ветра, кинулась бежать, но Потылицын схватил за руки:
— Опомнитесь! И сей день не без завтрашнего. Минует гнев отца.
— Как вы смеете! Пустите! — вырвалась она.
— Я смею малое: удерживаю от безрассудства. Амыл бурлив, и воды его бездне подобны.
— О боже! Какой вы… гадкий, гадкий семинарист!
— Сейчас я сотник, Дарья Елизаровна! Но, видит бог, если бы я мог спасти вас от скверны безбожного социалиста…
— О, я помню вас, Григорий Андреевич! И ваши любезности, да не нужно мне ваше внимание. У меня своя жизнь. И не вам судить о социалисте-безбожнике. Я жена его.
Потылицын отшатнулся, но продолжал сжимать ее руку.
— Само бы небо опрокинулось на вас, если бы это была правда! Во
