А по чернолесью катилось:
— Да-а-арья-а-а!
— Пустите же, пустите! Ради бога, пустите.
— Немыслимое просите, Дарья Елизаровна. Повинуйтесь, и отец смилостивится, и я помогу в том.
Послышались бухающие шаги; подбежал дядя Дарьюшки, Михаила Елизарович, у которого когда-то в работниках служил старый Зырян и получил в награду «полосатую зебру», следом за Михайлой — второй дядя Дарьюшки, Игнат Елизарович, а потом и сам Елизар Елизарович.
Отец подступил к дочери, остановился, раздувая ноздри. Глаза огонь мечут, горят, как у волка в зимнюю ночь. Пот течет по вискам, теряясь в кудрявой черной бороде.
— Так, доченька… Гимназистка с серебряной медалью! Гляди в глаза, тварь в длинном платье! Оборони бог, скажешь неправду: убью. Кого назвала мужем, сказывай?
Дарьюшка сложила ладошки на упругой девичьей груди, замерла. Лицо как снег, и губы посинели, точно она промерзла до костей. В ее расширенных глазах — и жизнь, я преддверие самой смерти. Она неотрывно глядела в пунцовое, бородатое лицо, но ничего не видела.
— Стыдно, Дарья! Опосля гимназии-то! — позорище на всю Белую Елань, — шипел сквозь зубы урядник. — Подо мной земля горела, когда ты кинулась к прохвосту Боровикову. Хто он, имеешь понятие как по законоуложению, так и по жизненности? Варнак и разбойник-сицилист! Такого бы в тюрьме гноить надо, а ты кинулась ему на шею: «Муж мой! Муж мой!» Мыслимо ли?
— Судьба свела нас, — тихо, как шелест черемуховых листьев, промолвила Дарьюшка.
— Р-р-р-а-аз-о-р-ву! — рявкнул Елизар Елизарович. И разорвал бы, да пудовый кулак брата успел перехватить Михайла Елизарович, и сам едва устоял на ногах.
— Миром надо, Елизар, миром, — басил Михаила. — Потому, сила на силу — беда будет. А ты — миром, миром…
— Где свиделась с проходимцем? — еле передыхнул отец.
— Давно, папаша, — как в забытьи ответила Дарьюшка.
— Как так давно? В Красноярске? Где? Ответствуй!
— Давно, давно… В подготовительном классе читала Некрасова — печальника русского народа. И он меня, великий Некрасов, сроднил с Тимофеем.
— Какой такой Некрасов? Подпольщик, или как?
— Поэт он был, папаша… Урядник заинтересовался:
— В каком понятии — поэт?
— Верованье какое? Из татар, может?
Дарьюшка не успела ответить. Снова грохнул папаша:
— Отвечай! Где свиделась с разбойником?
— Он не разбойник…
— Молчай, сучка! Ответствуй!
— О боже!..
— Где свиделись?
— У бабушки Ефимии…
— Я так и знал! — охнул урядник. — Не стало никакой жизни из-за этой ведьмы. Под фамилией нашей проживает, как вроде сродственница, а никакая не сродственница. Когда же она издохнет!
— Я ее… Я ее… — зашипел Елизар Елизарович. — Р-разорву! В распыл!
— Зловредная старушонка, — поддакнул Михайла Елизарович.
— Ведьма сосватала? Спрашиваю! Дарьюшка глубоко вздохнула:
— Не вините бабушку Ефимию, папаша. Судьба свела меня с Тимофеем Прокопьевичем…
— Судьба свела? — у Елизара Елизаровича пена выступила на губах. Братья — Игнат и старик Михайла, как по уговору, стали плечом к плечу, чтоб в случае чего заслонить Дарьюшку. Сотник Потылицын чуть отступил в сторону и шептал: «Боже Саваоф! Обрати свой взор, укроти ярость зверя! Воссияй лицом твоим, и спасены будут!»
Но никто не мог укротить ярость зверя.
Но как же она была хороша, Дарьюшка!.. Лицо ее с высоким лбом, чуть вздернутым носиком, упрямо вскинутым подбородком и круто выписанными черными бровями казалось спокойным, предельно чистым, как улыбка младенца; ее белая высокая шея будто вытянулась, и резче выделялся воротничок платья. Тонкая, подобранная, отточенная, как веретено, она стояла среди космачей, как удивительный цветок, и тянулась к солнцу.
Сотник смотрел на рдеющую щеку Дарьюшки, на ее просвечивающее на солнце розовое ушко, и ему стало не по себе. Он готов был упасть перед ней на колени, целовать землю под ее ногами в шагреневых ботиночках.
— Судьба? Я дам тебе судьбу и мужа дам!
И, метнув взгляд на Потылицына, торжественно возвестил:
— Ты ее поймал — твоей будет, сотник! Возьмешь? Дарьюшка быстро, через плечо, оглянулась на сотника:
неужели посмеет?..
— Али брезгуешь, ваше высокоблагородие? — набычился Елизар Елизарович. — Не без приданого получишь гулящую сучку. Паровую мельницу на Ирбе отдам, и в дело войдешь сопайщиком. Ну?
— За честь почту, Елизар Елизарович. Но…
— Што-о-о? Не перевариваю! Сказывай: берешь или нет?
— Я бы… Видит бог, счастлив, Елизар Елизарович… Дарьюшка откачнулась.
— Подлец! — только и ответила.
— Молчай!
— Папаша…
— На колени! Сей момент благословлю. И — с богом. Свадьбу справим на всю губернию.
— Нет, нет!
— На колени, грю! На колени!
Потылицын опустился на колени; Дарьюшка кинулась к дяде Михайле:
— Дядя, ради всего святого! Дядя! — молила она, обхватив руками вислые его плечи. — Пощадите! Я… я жена Тимофея.
И в ту же секунду отец стиснул Дарьюшке горло. Голова ее запрокинулась. Потылицын, прикрыв ладонью глаза, пошел прочь. Братья с трудом разняли руки Елизара Елизаровича. Дарьюшка свалилась на шелковистый подорожник. Михайла вздохнул:
— Убивец ты, Елизар. Убивец… Урядник и тот перетрусил:
— За смертоубийство… как по законоуложению… каторга…
Елизар Елизарович рванул ворот шелковой рубахи — перламутровые пуговки посыпались. Плечи обвисли, и он, не помня себя, шагнул на куст черемухи, остановился рыча:
— Господи, да што же это, а? Одну гулящую со двора прогнал, другая гулящая на всю губернию ославит. Да што же это, а?
Дядя-урядник помог Дарыошке подняться. Дарьюшка глянула в синь неба. Прямо над нею бился жаворонок. Кругом тишина, дрема чернолесья, шелковистая трава под ногами, а возле куста — отец-зверь, не ведающий ни жалости, ни милосердия.
Дарьюшку повел домой дядя-урядник. Шли не большаком стороны Предивной, а низом поймы.
Когда беспутную дочь водворили в дом, Елизар Елизарович вышел во двор с урядником.
— А ты вот что… этого ссыльного прохвоста… сей момент убери из Белой Елани. Хоть в преисподнюю, только подальше.
— Самолично доставлю в волость, — ответил меньшой брат.
— А, волость! Ты его вот што… вези в Минусинск. Сунь там кому следует, и — в дисциплинарный батальон. Понятно? Там ему поставят немцы крестик. И вот еще што. Про свалку во дворе Зыряна. Надо вызвать исправника. Провернуть можно как бунт против мобилизации. Как подрыв устоев государства.
Брат-урядник намекнул, что хлопоты по определению ссыльного Боровикова в дисциплинарный батальон не обойдутся без расходов. Тем более — дело щекотливое.
— Сколько тебе?
— К их высоким благородиям, Елизар, с малой подмазкой не подступишься. Тонко надо сработать. Заложи пару рысаков, я их там передам из рук в руки кому надо. Так и так рысаков отполовинят у тебя. А ты сам пойдешь первым номером. Патриотично! Умеючи играть надо. Ну и тысячу в руки.
— Зоб! Не подавишься?
— Смотри, твое дело. Токмо прямо скажу: если у Дарьи с проходимцем завязался узелок, голыми пальцами не развяжешь.
— Бери рысаков и пятьсот на руки.
— С места не тронусь.
— Ладно, дам тысячу. Но помни!..
— Не беспокойся.
— Сейчас же в дорогу. Без всякого промедления.
— И это понимаю. Пока он не очухался, я его в тарантас и айда.
— Валяй.
— Погоди. А как про Григория Потылицына? Если задумал выдать Дарью за Григория, то ставлю тебя в известность: Григорий должен явиться в казачье войско.
— Пусть едет. Вернется с войны — женится.
— Может и не вернуться. Война ведь…
Елизар Елизарович ничего не
