Майкл улыбнулся наивному представлению о красивой жизни, он надеялся, желая Рите добра, что ее мечты никогда не сбудутся. Но у него не хватило мужества напомнить девушке о многих популярных певцах, поклонники которых вытворяли в их честь Бог знает что, а сами они гибли от наркотиков или совершали самоубийства, не дожив до тридцати лет. Вместо этого он сказал:
— У меня есть один друг, француз, прекрасный музыкант, он играет на пианино и поет в барах. На днях он приезжает сюда, я попрошу его послушать тебя, он сможет дать немало ценных советов.
— Вы шутите… — От радости она лишилась дара речи.
— Нет. Честное слово.
— Мистер Сторз, вы самый добрый человек, какого я встречала.
— Надеюсь, — сказал он, смущенный силой ее чувств, — ты еще встретишь немало добрых людей, гораздо добрее меня.
Последние несколько сотен ярдов до отеля она ехала, откинув голову на обтянутый кожей подголовник и закрыв глаза, лицо ее светилось мечтательной улыбкой.
Когда он снимал ее лыжи со стоек, она сказала:
— Вам надо убрать свои тоже. Здесь крадут лыжи. Грин-Холлоу сейчас — настоящий рай, но вместе со снегом тут появляются разные мерзкие типы.
Рита заспешила навстречу трудовому дню, а Майкл послушно снял лыжи со стоек и отнес их вместе с палками в гостиницу, в специально отведенную для этого комнату. Потом он подошел к портье и поинтересовался, не просила ли миссис Хеггенер что-нибудь ему передать. Оказалось, просила. Миссис Хеггенер хочет пойти кататься сегодня в два тридцать.
Глава 14
Он в одиночестве ел свой ленч. Рита сдержанно, молча прислуживала ему, гостиница оживилась с появлением первой слабой волны туристов, большинство которых было в ярких костюмах, напоминавших Майклу из-за нашитых на них полосок форму профессиональных футболистов.
Ровно в два тридцать Ева Хеггенер спустилась в холл, где ее ждал Майкл. Ярко-синий лыжный костюм, собранный у талии, подчеркивал стройность ее фигуры, а меховая шапка придавала тонкому, слегка подкрашенному лицу Евы сходство с портретом придворной красавицы работы старого голландского мастера. Он взял свои лыжи из комнаты, где они хранились, и укрепил их на крыше «порше».
— Вообще-то нам следует ехать на моем автомобиле, — сказала Ева. — Счет за бензин набежит немалый.
Майкл не понял сразу, хотела она обидеть его или нет. Крестьяне, вспомнил он. Нет, хотела.
— Мне, наверное, компенсируют чаевыми, — приниженно заметил он.
Она рассмеялась и мягко добавила:
— О, какие мы, оказывается, обидчивые.
— Я сворачиваюсь, как цветок, при малейшем дуновении ветра, — сказал он, садясь в «порше».
— Анемоны, — вспомнила Ева, — они этим славятся. Мой американский анемон.
Она похлопала Майкла по плечу, как бы успокаивая его.
У подъемника он наклонился и помог ей надеть лыжи.
— Зарабатываю чаевые, — сказал он, сравнивая счет.
Сев в кресло, Ева спросила:
— Как покатался утром?
— Прекрасно.
— Ты понравился Калли?
— Вероятно, да. Он скуп на похвалы.
Они поднимались в гору, воздух был прозрачен, вокруг стояла тишина.
— Да, хочу тебя спросить, — сказала она, — ты играешь в триктрак?
— Когда-то играл. А что?
— Мой муж постоянно ищет партнеров. Если сядешь с ним играть, будь осторожен. Не делай больших ставок. Он коварен.
— Когда-то я тоже слыл опасным противником.
— Я его предупрежу. Кстати, утром мы говорили с ним по телефону, я сказала о тебе, и он предложил, чтобы вечером мы пообедали все вместе, если он не слишком устанет.
— А разве вы не хотите провести первый вечер после его возвращения вдвоем, без посторонних?
— У нас уже столько было первых вечеров, что он рад перемене. Все, что не предназначено для чужого уха, мы уже друг другу сказали.
— Благодарю за приглашение, — произнес Майкл.
Она помолчала, а затем снова заговорила:
— Рита сказала мне, что утром ты смотрел, как она катается. Твои слова об участии в соревнованиях и о друге пианисте вскружили ей голову. Кстати, управляющий доложил мне, что две комнаты готовы. В субботу хлынет народ, все будет забито. Им что, действительно нужны два номера, или они хотят соблюсти приличия?
— Они просто друзья. По крайней мере так они мне говорят.
— С американцами никогда не поймешь.
— Он не американец, он француз.
— Тогда, думаю, они действительно просто друзья. Ладно, обойдемся.
Ева похлопала руками в перчатках, будто они замерзли:
— На твоем месте я говорила бы с девочкой осторожнее — я имею в виду Риту. Будет очень жаль, если из очаровательной первоклассной официантки она превратится во второсортную спортсменку или третьеразрядную певичку.
— Не знаю, как насчет лыж и пения, — сказал он, едва сдерживая себя, — но уверен, хочешь ты того или нет, в официантках она не засидится.
— Мужчины — наивный народ, — категорично заявила Ева. — Они полагают, смазливое личико — это все.
«А как насчет твоего личика?» — подумал он, но промолчал.
Они поднялись на вершину, и Майкл заметил, как ловко она соскочила с кресла и изящно прокатилась вниз, держа палки под мышками и делая змейку.
— Ты уже изучил склоны? — спросила она, вдевая руки в петли лыжных палок.
— Калли показал мне все трассы, и я смотрел карту. Где ты предпочитаешь кататься?
— Где угодно, кроме «Черного рыцаря». Отвесные места вызывают у меня головокружение. Я поеду за тобой. Если ты будешь спускаться слишком быстро, я тебе крикну, — сказала она деловым тоном.
Майкл выбрал для начала простейший спуск, время от времени он оборачивался назад и смотрел, поспевает ли за ним Ева. Она шла уверенно, элегантно, в ее движениях чувствовалась солидная школа. Он прибавил скорость, она цепко сидела у него на хвосте. Какое к черту головокружение, подумал он, что она дурочку ломает? Но все же решил держаться подальше от «Черного рыцаря».
Уже смеркалось. Спускаясь в последний раз, Майкл развил скорость, составлявшую три четверти от его максимальной. Ева без труда держалась рядом. Они остановились возле кафе, она повернула порозовевшее лицо к горам, и в морозном сумеречном воздухе зазвенел ее голос:
— Какая жалость, что уже темнеет, правда?
Ему захотелось немедленно поцеловать Еву.
— Довольна своим инструктором? — спросил он.
— Вполне, — кивнула Ева, — а ты доволен ученицей?
— Тоже мне начинающая.
За
