— Ага, теперь понятно, почему он с ножницами, — робко вставил я.
— Ну естественно, — нетерпеливо кивнул Фабиан и продолжал: — Король поручает своей сестре, ее играет Надин Бонер, разбудить в племяннике мужчину. Принцесса, вышедшая за него замуж, безутешно рыдает в одной из башен дворца, одна на свадебном ложе, украшенном гирляндами цветов. Однако ничто не действует на принца, ничто не трогает его. У него по-прежнему тусклый безразличный взгляд. В замке все в полном отчаянии. И тогда наконец прибегают к последнему средству. Его тетя, то есть Надин, танцует перед ним в прозрачном хитоне с красной розой в зубах. Глаза принца загораются. Он приподнимается в кресле. Бросает садовые ножницы. Кидается к тете и заключает ее в объятия. Он танцует с ней. Целует ее. В любовном экстазе они падают на траву. Замок оглашается громкими приветственными возгласами. Король объявляет брак с несчастной принцессой расторгнутым, и принц женится на своей тете. По сему случаю устраивается трехдневное празднество, которое отмечается свальным гулянием в кустах. Через девять месяцев у принца рождается сын, и в ознаменование этого события каждый год принц и его тетя-жена повторяют под звон колоколов свой первый брачный танец. Есть еще и побочная линия сюжета, в которой отчаянный злодей пытается захватить трон и тетю, но я не стану докучать вам рассказом об этом.
В зале зажегся свет, и я нарочно закашлялся, чтобы этим объяснить краску стыда на своих щеках.
— Короче говоря, — заключил Фабиан, — тут и нашим и вашим, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы заманим интеллигенцию так же, как и остальную публику.
— Ну как, Майлс, — воскликнула Надин Бонер, поднимаясь со своего места во втором ряду впереди нас и превращаясь из искусной соблазнительницы в серьезную деловую женщину, — нравится, а?
— Замечательно, — сказал Фабиан. — Очень хорошо. Мы, безусловно, сорвем хороший куш.
Я избегал встречаться глазами с кем-нибудь, когда, выйдя из зала, мы столпились у лифта. Особенно я старался не глядеть на молодую американку Присциллу Дин, фигурировавшую в наиболее бесстыдных сценах. Вот уж кого я теперь без труда опознаю на любом нудистском пляже мира, даже с мешком на голове. Лили не поднимала глаз, сосредоточенно разглядывая пол лифта.
Мы пошли через Елисейские Поля к эльзасскому ресторанчику, чтобы подкрепиться. Надин Бонер взяла меня под руку.
— Как вам нравится наша американочка в фильме? — спросила она. — Талантлива, не правда ли?
— Исключительно, — поддакнул я.
— У нее это побочная работа, — пояснила Надин. — Подрабатывает, чтоб оплатить обучение в Сорбонне. Занимается на факультете сравнительной литературы. У американок крепкий характер, не то что у европейских девушек. Вы согласны?
— Не могу судить. Я всего лишь пару недель в Европе.
— Как по-вашему, фильм будет иметь успех в Америке? — с некоторой тревогой спросила Надин.
— О да.
— Боюсь лишь, что, может, слишком круто замешено, — продолжала Надин.
— Я бы не беспокоился об этом.
— Майлса это тоже не беспокоит, — сказала Надин, призывно пожав мне руку. — Вы знаете, он просто незаменимый человек на съемочной площадке. Улыбки у него для всех без исключения. Вам тоже надо побывать на съемках. Ах, как все работают! Дружно и сообща, не считаясь со временем, сверхурочно, никогда не жалуясь. Оплата, конечно, небольшая, но звезды у нас на процентах с прибылей. Так вы заглянете завтра? Мы будем снимать сцену, в которой Присцилла одета монахиней…
— У меня много дел в Париже. Я ужасно занят.
— Будем рады вам в любое время. Не стесняйтесь, пожалуйста.
— Благодарю вас, — поклонился я.
— Скажите, а цензура в Америке пропустит наш фильм? — опять тревожно спросила Надин.
— Полагаю, что пропустит. Насколько мне известно, сейчас все это разрешают. Не исключено, конечно, что кое-где местный шериф может и запретить, — говоря это, я чувствовал, что, будь я сам шерифом, приказал бы сжечь этот фильм, не считаясь с тем, законно это или нет. Но я не полицейский, а — нравится мне это или нет — один из соучастников грязного предприятия. Тон задают мои пятнадцать тысяч долларов. И я попытался небрежно продолжить наше деловое обсуждение: — А как во Франции? Тут не будет препятствий?
— Во Франции ужасные порядки, — пожаловалась Надин, опять ни с того ни с сего пожимая мне руку. — Никогда не знаешь, как обернется. Выступит с воскресной проповедью какой-нибудь старый боров, и на другой день кинозалы погрузятся в темноту. Или, скажем, попадется на глаза жене президента или премьер-министра наша афиша… Вы и представить себе не можете, какая ограниченность у французов в вопросах искусства. К счастью, на следующей неделе обычно возникает какой-то новый скандал, и нас оставляют в покое. — Неожиданно она умолкла и выпустила мою руку. Отойдя на два шага, она оценивающе оглядела меня. — Сразу же видно, что вы отлично сложены, а?
— Много ходил на лыжах, — сказал я.
— У нас еще нет исполнителя на роль злодея, — сказала Надин. — Он появляется в двух весьма занятных сценках. В одной вдвоем с Присциллой, а в другой с ней и нубийкой одновременно. Вас это должно заинтересовать и очень позабавить.
— Вы очень любезны, мадам, — сказал я, — но если моя мать в Америке увидит меня в таких сценках… — Мне было стыдно приплетать к этому мою покойную мать, но казалось, что так можно быстрее отвертеться.
— У Присциллы тоже мать в Америке, — возразила Надин.
— Разные бывают матери. К тому же я единственный сын, — продолжал я. — Поверьте, мне бы хотелось помочь вам, но я в любой момент могу уехать из Парижа.
Надин досадливо пожала плечами.
— Одни беспокойства у меня с этим фильмом. Постоянно не хватает исполнителей. Одни и те же лица и одна и та же случка. А у вас обаяние потаенного секса, вроде как у молодого похотливого священника, этакая интригующая порочность. Невинная испорченность. Совершенно новый ракурс.
— Нет уж, как-нибудь в другой раз, — решительно отказался я.
— Но я еще займусь вами. — И Надин продемонстрировала свою хорошо заученную улыбку наивной школьницы.
От двух выпитых кружек пива бородатый критик, похоже, вдохновился и возбужденно затараторил с Надин по-французски.
— Филипп, — пожурила Надин, — говорите по-английски. У нас ведь гости.
— Но мы во Франции, — громко возмутился Филипп. — Почему бы им самим не перейти на французский?
— Потому что мы, англосаксы, прирожденные тупицы, — пояснила Лили. — К тому же, дорогуша, любому французу известно, что мы все недоучки.
— Он говорит по-английски замечательно, — сказала Надин. — Совершенно свободно. Он жил в Америке два года. В Голливуде. Печатал критические статьи в «Журнале кино».
— Вам понравилось в Голливуде? — полюбопытствовал Фабиан.
— Меня мутило от него.
— Но фильмы-то нравились?
— От них тоже мутило.
— А как насчет французских фильмов? — поинтересовалась Лили.
— Последний фильм, который произвел на
