Двигатель не взорвался. Он даже работал не громче обычного. «Маунти» почему-то не засекли нас своим радаром и не передали нам никаких замечаний по поводу затемненных окон; в общем мы без всяких препятствий промчались над провинцией. Большую часть пути мы летели выше атмосферы — так высоко, что горизонт был отчетливо виден, как кривая линия. Думаю, при такой скорости так все и должно было быть, но если нас и заметили спутники Сил Мира, они решили промолчать. Девятнадцать минут спустя машина перестала сбрасывать скорость, резко остановилась и перешла в режим парения. Ее корпус слегка светился, раскаленный за счет скорости и входа в плотные слои атмосферы.
— Подожди, — сказала Джинни то ли «Сильверу», то ли мне — я не понял.
Я посмотрел на нее, потом повернул голову к стеклу с моей стороны и снова поглядел вниз. И конечно, примерно в трех тысячах метров под нами лежал почти безликий ледник. Восточнее, с ледника, стекал большой водопад, а прямо под ним, в тени, виднелся каменный уступ — не слишком большой, но все же на нем вполне могло разместиться несколько десятков машин размером с «Сильвера». Я оглянулся и посмотрел на Джинни. Она смотрела прямо перед собой, хотя лобовое стекло по-прежнему оставалось затемненным.
На этот раз мне было нетрудно промолчать. Я не только не понимал, как себя ощущаю, я даже не знал, насчет чего я должен что-то ощущать. Примерно так же я мог бы соображать, если бы меня сунули головой в мешок. Что бы я ни хотел сказать, все мне казалось глупым, а мало что я так ненавижу, как брякнуть какую-нибудь глупость.
— Я сто раз это репетировала, — наконец выговорила Джинни. — А теперь все окончательно испортила.
Я подозревал, что все так и есть, но помалкивал.
Она развернула свое кресло ко мне и отстегнула страховочный ремень, хотя мы все еще парили в трех километрах над толстенным слоем льда. Из-за того, что Джинни отстегнула ремень, она смогла наклониться и сжать двумя руками мою руку. Я непроизвольно почувствовал, как горячи ее ладони.
— Ты когда-нибудь слышал о Гаруне аль-Рашиде? — спросила она.
— Он играет в защите в «Тахионах»?
— Тепло, — сказала Джинни. — Ты ошибся всего-то… погоди, сейчас сосчитаю… на чуточку больше, чем полтора тысячелетия. На пятнадцать веков с хвостиком.
— Но в защите он все-таки играет, да?
— Стинки, пожалуйста, заткнись! Он был богач, он был отпрыском могущественного воинственного рода в Древней Персии. Его отец был калифом — это примерно как теперь премьер-министр провинции. Он был настолько крут, что вторгся в Восточную Римскую империю, которой тогда правила императрица Ирина.
— Ты все выдумываешь, — предположил я.
Ее глаза сверкнули.
— Я же попросила тебя помолчать, Джоэль.
Я застегнул рот невидимой «молнией».
— Гарун и сам стал калифом в семьсот восемьдесят шестом году, — продолжала Джинни. («За тысячу лет до того, как появилась возможность куда-то путешествовать», — отметил я для себя.) — Пожалуй, он был богаче и могущественнее любого из людей на свете за всю историю. И при всем том он, не был тупицей и невеждой.
— Поразительно, — вставил я, стараясь оказать Джинни посильную поддержку.
Бесполезно оказывать хоть какую-то поддержку женщине, которая что-то вам рассказывает.
— У него возникла странная идея. Ему стало важно узнать, что его подданные думают и чувствуют о разных вещах, — продолжала Джинни таким тоном, будто я ничего не говорил. — Ему хотелось узнать правду, а не то, что ему или его посланцам сказали бы люди, страшась за свою безопасность. Он понимал, что его богатство и могущество все портит в его отношениях с другими людьми и что им трудно, почти невозможно сказать ему правду. Ты же понимаешь, каково это, правда?
— Конечно. Боссам все всегда врут.
— Да! — («Ну наконец-то мне удалось попасть в точку!») — И вот однажды он услыхал, как один из его военачальников обмолвился о том, что никто так хорошо не знает город, как вражеский лазутчик. И это послужило для Гаруна аль-Рашида подсказкой.
В ту же ночь он переоделся нищим, неузнанным выскользнул из дворца и пошел по улицам Багдада. Он стал шпионом в своей столице, всюду, куда бы он ни пошел, он слушал разговоры и порой задавал невинные вопросы. Поскольку все принимали его за нищего, никому не приходило в голову лгать ему. Он просто упивался своей выдумкой и стал поступать таким образом всякий раз, как только выпадала возможность.
Джинни не спускала с меня глаз. Ей явно было очень важно, чтобы я ее слушал и понимал.
— Понимаешь, Джоэль? Впервые в жизни Гарун получил точную картину того, о чем думают простые люди… и не только это: он сам увидел, какова их жизнь на самом деле; он начал понимать то, о чем они даже не задумывались, потому что принимали это как данность… и с тех пор он сам о многом стал думать иначе. Он стал одним из самых любимых народом правителей в истории человечества. Его имя означает «Аарон Справедливый», а как ты думаешь — многих ли правителей так называли? Как-то раз он повел в бой пятнадцать тысяч воинов против сто двадцать одной, и его войско победило, и сорок тысяч вражеских легионеров пали на поле битвы, а остальные обратились в бегство. Он дожил до глубокой старости, а когда умер, его оплакивал весь мусульманский мир. Понятно?
Я кивнул. Я понимал каждое ее слово. Вот только не догадывался, к чему она клонит.
Она сделала глубокий вдох.
— Так. Теперь представь себе, что ты — юная персиянка, живущая в Багдаде. Да, да, я вижу — у тебя челюсть отвисла, поэтому я молю бога, чтобы, если ты заговоришь, ты сказал что-то умное… Вот так-то лучше. Ты — бедная, но честная юная персиянка, ты трудишься, не разгибаясь, на какой-нибудь тяжкой работе, чтобы прокормиться и также…
Неожиданно прямо в пространстве между Джинни и мной зазвучал незнакомый голос, хорошо поставленный альт. Голос звучал довольно громко, и от неожиданности я так вздрогнул, что чуть не свалился с кресла.
— Температура обшивки вашей машины опустилась настолько, мисс Джинни, что теперь можно безопасно совершить посадку.
Я испугался, а Джинни просто рассвирепела. Я это заметил по ее лицу. Тише и медленнее, чем раньше, она выговорила:
— В слове «подожди» всего семь букв, Смитерс. По-моему, трудно понять неправильно.
— Прошу прощения, мисс Джинни, — мгновенно извинился Смитерс, и хотя не послышалось никакого там щелчка, не стих шум на фоне голоса, я понял: он исчез.
— …и также живет твой возлюбленный… Назовем его Джелал. Вы очень любите друг друга и хотите пожениться, но у вас нет денег. И
