— Я заставила их полететь искать тебя, — сказала Эвелин. — Я сказала, что выброшусь в космос, если они этого не сделают. Они поняли, что я не шучу. Сейчас дед скорее бы сам отпилил себе ноги, чем решился потерять пятьдесят процентов оставшихся во всей вселенной конрадовских несушек. — Ее голос стал таким тихим, что мне пришлось читать по ее губам. — Но… ему… придется… это сделать.
Не эти слова, а то, что я смотрел на ее губы, заставило меня поцеловать ее.
Во время поцелуя почти все связные мысли меня покинули. Но, видимо, он длился очень долго, потому что мне хватило времени подумать о том, что ни одна женщина в моей жизни никогда не уделяла мне внимания столько лет подряд по какой-либо причине, не говоря уже о том, чтобы не иметь почти никакой надежды на взаимность. А она уделяла мне внимание, хотя несколько лет не слышала ни одной сыгранной мною ноты. Она выучилась музыке из-за меня. Ни с кем мне не было так приятно целоваться — я даже такого не представлял. И как было бы хорошо, если бы первые двое из наших детей освоили контрабас и ударные. Но наш первенец должен был стать барабанщиком.
А потом мы немного отстранились друг от друга и поняли, что мы — внутри звездолета.
— Ты полетишь с нами, да? — торжественно спросила Эвелин.
— Я полечу с тобой, — так же торжественно ответил я.
Мы одновременно улыбнулись.
— Это безумие, да? — спросил я.
— Еще какое, — сказала она.
— Ох, хвала небесам. Я уже боялся, что со мной опять все в порядке.
— За это не стоит опасаться, — послышался голос Джинни из дальнего конца отсека.
Я посмотрел на нее и обнаружил, что ее лицо бесстрастно. Я вдруг поймал себя на мысли о том, что за все время нашего с Эвелин долгого поцелуя я даже не подумал о том, что на нас смотрит Джинни. Из-за этого мне захотелось улыбнуться еще шире, но я решил, что из вежливости не стоит этого делать. Болезнь чуть не убила меня — но теперь пришло полное исцеление. Эндрю, бедняга Эндрю, достался ей. Я желал ему всего наилучшего, я надеялся, что он достаточно гениален для того, чтобы уберечь свое «я» рядом с ней. Он преодолел скорость света. Так что — глядишь, может, и продержится.
Но в моем сердце вдруг словно бы открылась течь, и моя радость стала проливаться в реальность. Я начал осознавать, что не имею внятного представления о том, что теперь будет, что мне делать. И как мне жить потом. Всем сердцем я хотел полететь с Эвелин, куда бы она ни направилась. Но как я мог покинуть столько друзей — любого из моих друзей, — как я мог оставить их погибать на борту «Шеффилда»? Если бы я остался, я смог бы, в лучшем случае, спасти жизнь хотя бы одного человека… Если не я, то вообще никто не выживет… Вот такие и еще десятки разных мыслей заметались в моей голове, но толку от них никакого не было.
Эвелин заметила, как я погрустнел. Не могла не заметить.
— Джоэль, что случилось?
Я вздохнул.
— Даже подумать не в силах о том, что брошу хоть кого-то, оставлю умирать от старости на этом корыте. Не знаю, смогу ли… Не знаю, как…
Я не знал, как высказать свою дилемму даже себе самому.
Слово взяла Дороти Робб:
— Только у меня одной тут все в порядке с арифметикой?
Все повернулись к ней. Она сдвинула брови.
— Честно говоря, подсчитать сложновато. Но наверняка хоть кто-нибудь здесь знает, как пользоваться калькулятором?
— Что вы хотите сказать, Дороти?! — воскликнула Эвелин.
Дороти обратилась ко мне.
— Джоэль, сколько пассажиров сейчас на борту «Шеффилда»?
Я не был уверен в точном ответе. В последнее время произошло слишком много смертей, а времени следить за статистикой не было.
— Можно пока остановиться на цифре четыреста пятьдесят?
Дороти кивнула, закрыла глаза и сказала:
— Итак: девять пассажиров за один полет — это получится всего сорок пять полетов… Ряд геометрически снижающихся продолжительностей перелетов, начиная с семидесяти пяти световых лет… Для удобства примем за ноль время разворота… — Она замолчала, но ее губы продолжали шевелиться. Все терпеливо ждали. Через некоторое время она сказала: — По самым грубым подсчетам — сто пятьдесят три года.
У меня заныло сердце, но я кивнул. Мне нужно было понять, насколько все действительно худо.
— Сколько человек мы сможем перевезти за первые семьдесят-восемьдесят лет? Ну понимаете — пока мы все не умрем от старости?
Дороти посмотрела на меня так, как бабушка смотрит на ребенка, который только что поковырял в носу в присутствии посторонних.
— Джоэль, Джоэль, речь идет о ста пятидесяти реальных годах.
— Прошу про… Ох…
Мое сердце радостно подпрыгнуло.
— Поскольку этот корабль летит со скоростью примерно в девяносто девять процентов от скорости света, получится… еще секундочку… чуть меньше тридцати трех лет по бортовому времени.
От волнения у меня кровь прихлынула к голове, зашумело в ушах. Мы все могли уцелеть! В расчеты Дороти не входило время на разворот, на посадку и обслуживание, на кучу разных других вещей, но это было не важно: это было осуществимо. Эндрю спас нас всех.
Это меняло все. Впервые после отключения квантового реактивного двигателя я начал чувствовать что-то вроде настоящей надежды. А с этим чувством пришли смутные воспоминания о старинном фильме, героем которого был человек, борющийся со Временем. Ближе к концу фильма он сказал своему другу: «Это не отчаяние — с отчаянием бы я худо-бедно прожил. Надежда — вот что меня убивает!»
Ну ладно. Лучше быть убитым, чем мертвым. Я умирал уже почти два десятка лет, с момента моего рождения. Поумирать еще лет семьдесят пять казалось совсем не так плохо.
Если я мог провести эти годы с Эвелин.
Открылся люк, в отсек вплыл Эндрю. Я словно бы вызвал его своими мыслями. Следом за ним появился Герб. Видимо, он проводил Эндрю сюда.
— Привет, милая, — первым делом проговорил Эндрю и добавил: — Привет всем. Надеюсь, я не… — Он заметил меня и Эвелин. — Нет, видимо, все-таки да. Надо было постучать. Прошу прощения.
— Сильно не переживайте, — успокоил его Герб. — Я его частенько вот так застукиваю.
— И обычно с его подружкой, — добавил я.
Эвелин повернулась ко мне, сверкая глазами, и мы одарили друг друга нашими лучшими убийственными взглядами. У нее здорово получилось. Я чуть было не моргнул.
— Значит, я многого о тебе не знаю, да? — спросила она.
— У меня это неплохо получается, — заверил я ее. — Не стесняйтесь, Эндрю. Аудитория меня не смущает. Ну, как там переговоры?
Ему явно было не по себе.
— Ну… они до сих обсуждают, что
