— Не бойтесь, — сказал он. — Никакой я не монстр.
Как ни странно, она ему поверила.
В подвальное окошко женщина видела, как луч фонаря пробежал по комнате наверху. Затем свет погас, и они остались вдвоем. Женщина подумала, что должна теперь испугаться, но почему–то не испугалась. Неожиданное вторжение показалось ей всего лишь захватывающим приключением.
Мальчишка, который не был монстром, наклонился к ней и прошептал:
— Мне в голову пришла забавная мысль. Хотите послушать?
Она кивнула.
— Знаете, почему мы держим зверей в зоопарке за решеткой?
— Ну и почему же?
— Потому что решетка — единственный способ удержать нас от стрельбы в бедных глупых животных.
Война миров
Все неизбежное становится общепринятым.
Огонь неизбежен. Вселенная наполнена топливом и искрами. Химические элементы создают недолговечный холодный огонь, а звезды горят с расточительной роскошью, и, хотя аннигиляция материи глубоко оскорбляет реальность, в результате получается самое восхитительное пламя.
Жизнь неизбежна. На самом деле жизнь — это очень сложный, обладающий сознанием огонь, поначалу холодный, но часто становящийся пугающе горячим. Жизнь — это огонь, способный мыслить и действовать в соответствии со своими странными идеями. Жизнь нуждается в топливе, в способе поддерживать свое горение, и поэтому эгоизм — первое правило для любого разума. Но трехсот миллиардов звезд и триллионов планет недостаточно, чтобы обеспечить ее топливом. Жизнь зарождается слишком часто и слишком легко, а Галактика, наполненная неистовыми звездами и холодными планетами. так привлекательна. Если какой–то живой огонь свободно и беспрепятственно поглотит один маленький мир, много ли от этого будет вреда, много ли опасности?
Опасность, жестокая и отвратимая, возникнет тогда, когда другой огонь заметит этот захват и сам устремится к такому же легкодостижимому миру, а вслед за ним еще тысячи огней проделают то же самое. Ни один огонь не захочет остаться в стороне, и вскоре вся Галактика превратится в преисподнюю.
Поэтому и мораль тоже неизбежна. Любой разум цепляется за этические нормы. Любые два огня обязаны иметь общие представления о добре и зле. И первый из таких законов должен гласить: ни один отдельный огонь не может претендовать на небесные сферы, если того не требует необходимость поддержания мира. Так что любой, даже самый холодный и примитивный огонек имеет право на безопасность и объявляется священным.
* * *Город опустел, но отнюдь не затих. Под землей все еще грохотало, но уже слабей. Где–то пищали мыши, гукала расхрабрившаяся сова, а люди беспрерывно переговаривались в темноте, обсуждая новости и с тоской вспоминая прошлое. Несколько парочек страстно занимались любовью. Кто–то молился, хотя и без особой надежды на то, что его слова будут услышаны. Выжившая из ума старуха несла всякий вздор. Наконец ее муж заявил, что устал от ее болтовни и пойдет на улицу встречать рассвет.
Блох стоял посреди Пендера, когда на улице кто–то появился. Это был тот самый старик, чей отважный дуб остановил катящегося космического пришельца. Бесполезное яйцо давно уже подняли краном на грузовик Национальной гвардии и куда–то увезли. Мелкие обломки корабля, собранные в контейнер внушительных размеров, дожидались той поры, когда за них возьмутся исследователи, что на самом деле вряд ли случится. А вот покореженные машины так и остались лежать на месте крушения. Блох мог различить маркировку шин, засохшие капли крови на асфальте и светловолосую куклу Барби, забрызганную смерзшимися мозгами брата ее хозяйки.
Старик вышел на крыльцо, посмотрел на неизвестно откуда взявшегося призрака, поразмыслил и сказал:
— Эге.
Никто больше не охотился за Блохом. Поначалу монстра разыскивали по всему городу, но затем паника улеглась, уступив место новой и куда более истеричной. Один монстр — это сущие пустяки в сравнении с тем, что приближалось с востока. Солдаты Национальной гвардии, полицейские и всевозможные добровольцы скорчились на дне придорожных канав, готовые открыть огонь по пришельцам из своих жалких и бесполезных железяк.
Старик подумал, не вернуться ли в дом, но был слишком дряхлым, чтобы по–настоящему испугаться. К тому же ему не очень хотелось снова слышать бредни своей жены. Поэтому он спустился с крыльца, прошаркал по лужайке и остановился, прислонившись спиной к треснувшему стволу дерева. Затем снял с головы шерстяную шапочку, пару раз провел ладонью по лысине и медленно, безразлично проговорил:
— Я тебя узнал. Ты тот самый парень, что первым забрался в яйцо.
Блох посмотрел на старика, потом на восток, где по небу уже расплывались пятна света. Только это был не восход солнца. Яркая пурпурная полоса тянулась по всему восточному горизонту.
— Ты знаешь, что с тобой случилось? — спросил старик.
— Может быть, — ответил Блох и поднял отливающую золотом руку. — Машина пробралась в меня и начала перестраивать. А потом поняла, что я живой, и куда–то сбежала.
— А почему она сбежала?
— Потому что жизнь бесценна. Машинам не разрешается изготовлять оружие из разумных существ.
— Так ты, значит, остался недоделанным?
— Не больше, чем на три процента.
Старик передвинулся так, чтобы погреться в исходящем от Блоха тепле.
— Ты так и останешься здесь стоять? — спросил он, взглянув в серое лицо Блоха.
— Да, бой отсюда хорошо будет видно.
Старик посмотрел на восток, потом на Блоха. Он выглядел озадаченным и немного заинтригованным. Слабая улыбка мелькнула скорее в его глазах, чем на губах.
— Но здесь стоять опасно, — предупредил Блох, повинуясь какому–то новому инстинкту. — Вы проживете дольше, если спрячетесь в подвале.
— Насколько дольше?
— Думаю, секунд на двадцать или тридцать.
Старик попытался рассмеяться, потом попробовал выругаться. Ни с тем, ни с другим ничего не вышло.
— Если разницы нет, то я лучше постою здесь и посмотрю представление.
Пурпурная полоса стала шире и ярче, и первый порыв ветра закачал верхние ветки дуба.
— Сюда кто–то идет, — сказал старик.
Отсюда много всего было видно, что правда, то правда. Но, проследив за взглядом старика, Блох никого не увидел.
— Может, этот солдат охотится за тобой, — предположил старик.
— Какой еще солдат?
— А может, это просто дезертир. Я не вижу у него оружия. — На этот раз у старика получилось выдавить кислый смешок, покачивая одновременно головой. — Не стоит его осуждать. Учитывая обстоятельства.
— О ком это вы? — спросил Блох.
— Ты его не видишь? Старого пехотинца прямо посреди дороги?
Кроме них двоих на Пендере не было ни души.
— Ну не показалось же мне? Еще три минуты назад я не был сумасшедшим, и сомневаюсь, что за столь короткое время
