Мужчина включил свет. Тут же с потолка донеслись резкие клацанья просыпающихся ламп. Они звонко поморгали и засветили на полную с характерным монотонным жужжанием. Женщина, открывшая дверь, прошла к учительскому столу, достала из ящика очки в роговой оправе и надела их. Затем нависла над столешницей и начала заполнять какие-то бумаги.
Женщина помоложе подошла к первой парте среднего ряда и ухватилась двумя руками за ее край. По впечатлению Эмиля, она меньше остальных членов комиссии походила на преподавателя. Потому что жевала жвачку, а Времянкин полагал, что учителя не делают этого при детях. Он решил, что это ассистентка комиссии. Вместе с мужчиной они развернули первые парты второго и третьего рядов, составили их у доски и приставили три стула. Директриса скинула папки на первую парту первого ряда и села боком на ученический стул. Положив один локоть на стол, другой на спинку стула, она свела ладони у груди и принялась вращать янтарное кольцо на мизинце. Эмиль сел за вторую парту среднего ряда, положив рюкзак на соседний стул.
– Говоришь, готов? – нарушила молчание Светлана Владиславовна.
– Думаю, да, – повторил Эмиль.
– Хорошо. Лена, подготовьте протокол комиссии, – обратилась она к ассистентке.
Шмыгнув носом, Лена разобрала принесенные директрисой папки и начала выкладывать содержимое на составленные столы. Она была одета в свободные джинсы и синий свитер с высоким горлом. Из вытянутых рукавов торчали бледные пальцы. Девушка выглядела слегка простуженной: небрежно собранный пучок белых волос, припухшие глаза, покрасневшие крылья носа. Выложив последний документ, она обошла парту и села за нее. Усевшись, скукожилась, как при ознобе. Левой рукой Лена натянула горловину свитера на лицо. До самых глаз. Правой рукой взяла ручку и принялась заполнять какие-то формы.
Мужчина проследовал через весь класс в другой конец помещения и встал у окна. Он поднес руку к голове, и его намагниченные волосы поднялись. Мужчина пригладил их ладонью. Между рукавом синтетического пуловера и челкой с треском проскочила электрическая искра. Мужчина глубоко зевнул, тряхнул головой и, сложив руки на груди, прислонился поясницей к подоконнику.
Времянкин раскладывал на парте содержимое пенала. В кабинете было прохладно. Пальцы ног слегка подмерзли в отсыревших после улицы ботинках. «Почему я здесь? Как так вышло, что этим промозглым утром я оказался…» – не успел Эмиль додумать свою мысль, как директриса завела разговор:
– Была на концерте в пятницу…
– Да? И как вам? – улыбнувшись, поинтересовался мальчик.
Директриса закинула ногу на ногу и начала покачивать зависшей над полом туфлей.
– Во-первых, спасибо за приглашение! Я позвала за компанию соседскую девочку. Мы остались очень довольны и концертом в целом, и твоим выступлением в частности.
– Приятно слышать!
– Ты здорово играешь, слушай-ка!
– О, благодарю!
– Действительно, здорово. Удивительно, это ж сколько пахать надо, чтобы так играть? Моя соседка тоже занимается на фортепиано. В той же музыкальной школе, что и ты, кстати. В первой. Она старше, ей четырнадцать. Вдвое старше тебя, получается.
– Это ненадолго.
– Что ненадолго?
– Вдвое старше. Когда мне будет восемь, а ей пятнадцать, будет уже не вдвое.
– А, ну да. Не суть. Ее мнению в плане музыки я доверяю. Она сказала: «Светлана Владиславовна, огонь!»
Директриса засмеялась от своих слов. Женщина в очках, не отрываясь от заполнения бумаг, включилась в разговор:
– Это не Серябкина? Ученица-то наша?
– Ну да. Кто ж еще? Живет прямо надо мной. Каждый вечер слушаю, как она дома музицирует на протяжении вот уже пяти лет, – улыбнулась директриса.
– Сказала «огонь»?
– Ну, это у них, видимо, говорят так. Восторг вроде как. Эмиль, слышал такое выражение?
– Ну… Да. Это вроде – восторг. Если я правильно понял.
– Да, так говорят, – вступила Лена, приспустив горловину свитера до подбородка. – Не только подростки, кстати. Огонь значит – супер, впечатляет. Еще иногда говорят – ураган или бомба, – добавила она, шмыгнула носом и снова закрыла рот свитером.
– Чума! – неожиданно произнес мужчина.
– Что говорите, Сергей Сергеич? – переспросила директриса.
– Еще говорят: «чума», – повторил он чуть громче.
– А, ну, это давно. Интересно почему, для описания чего-то прекрасного, выбираются понятия, означающие… destroy. Разрушение, истребление. Что-то губительное, в общем. Сказать «великолепно», или «восхитительно», или что-то в этом духе как будто язык не поворачивается.
– Не комильфо, – добавила женщина в очках.
– Что это, Сергей Сергеевич? Эвфемизм наоборот? – спросила директриса.
– Вы имеете в виду дисфемизм? Или какофемизм, как его еще называют. Возможно, возможно. Не уверен. Похоже на риторическую фигуру, как метафора или метонимия. В общем, есть над чем подумать.
– А как ужас выражают? – обратилась директриса к Лене, как к наиболее осведомленной среди присутствующих в области сленга.
Лена опустила горловину.
– Так и говорят: ужас или кошмар. Ну или покрепче, матом например.
Ассистентка снова подняла горловину и вернулась к заполнению протокола.
– То есть тут ничего нового, да? – разочарованно вздохнула директриса.
Лена отрицательно покачала головой.
– Жаль. Короче говоря, ей очень понравилось твое выступление, Эмиль. И мне тоже. Так держать!
– Спасибо! Буду стараться. Мне кажется, это своеобразные пароли, – неожиданно заявил Эмиль, глядя Светлане Владиславовне прямо в глаза.
Та вытянула подбородок и наморщила лоб.
– Не расслышала. Что, прости?
– Эти словечки. Они появляются периодически. Каждое следующее поколение изобретает что-то новое – это как смена пароля.
– А для чего нужны эти пароли?
– Чтобы определять своих, я полагаю. Это может быть субкультурная принадлежность, или возрастная, или социальная. Используя эти пароли, ты демонстрируешь свою причастность к той или иной группе. И, что немаловажно, определяешься сам.
– А для чего менять пароли?
– Думаю, они устаревают, и довольно быстро. Новые пароли подводят очередную черту. Отсекают повзрослевших индивидов от молодняка, если говорить о возрастных группах. Со временем и они устареют, конечно же.
– То есть наши пароли давно не обновлялись, и это свидетельствует о том, что мы устарели?
– Для молодого поколения, безусловно. Вы другие. Но у вас свой социум. Со своими паролями. Восхитительно, например.
– А по физиологии ровесника нельзя определить? Обязательно словесные отмычки применять?
– Ну, во-первых, вы не всегда видите собеседника. Переписка – распространенный способ коммуникации. Во-вторых, возраст не делает вас участником сообщества по умолчанию. Я, к примеру, изъясняюсь… старомодно. Для моих сверстников, я имею в виду. И даже ребята постарше теряются при разговоре со мной, сомневаются. Внешне вроде свой, но разговаривает не как ребенок. Я не использую привычные для них шифры и, напротив, применяю пароли ммм… взрослого человека. С другой стороны, мы с вами сейчас говорим на одном языке, но выгляжу я не так, как вы. Это как многоступенчатая система безопасности, которая сигнализирует о нештатной ситуации. Так ведь?
– Да уж. Некоторый диссонанс ощущается, конечно. Но он не отталкивающий, ни в коем случае. Он удивительный, достаточно. А что, у тебя есть проблемы в общении с ребятами?
– Никаких проблем. Все отлично. Ровно так, как мне нужно.
– Если что вдруг, ты ведь скажешь?
– Непременно.
– М-да. Интересно.
Директриса повернулась к мужчине:
– Сергей
