Они вышли на высокую лестницу, ведущую из дворца к подножию холма.
— Что приуныл, малыш? Жалеешь, что погорячился и попросился к нам? Можно еще успеть перевести тебя в легион поспокойнее, — поинтересовался префект.
— Нет, что ты! — взволновался юноша. — Это такая честь! Другое дело, что я не смогу…
— Научишься, — улыбнулась ободряюще ему Гайя.
— Научусь. Но мне еще надо подумать, где все вооружение и коня взять. Воин же сам себя должен вооружить. Еще и потому сразу так не попадают в хорошие когорты.
— Вот ты о чем, глупый! — искренне рассмеялась Гайя. — У меня там жалования накопилось… Даже казначей ругался. Так что могу облегчить и тебе и ему жизнь.
— А это удобно?! — переспросил ошарашенный Вариний.
— Конечно! А знаешь, кто мне мои первые доспехи подарил? — лукаво улыбнулась она.
— Неужели сам префект? — догадался Вариний по ее тону и взгляду.
Она кивнула.
— Ну, положим, тогда еще старший центурион… — заметил префект.
— Вот и традиция когорты родилась! — воскликнула Гайя, оборачиваясь к Марсу. — А тебя, Марс, поздравляю! Искренне! Ты и правда это заслужил!
Она протянула ему руку, и он пожал ее. И тут случилось непредвиденное — если бы не Таранис, то пошатнувшаяся и рухнувшая замертво Гайя скатилась бы со ступенек мраморной нескончаемой лестницы.
— Гайя, родная моя! — Марс подхватил драгоценную ношу из рук друга, уже никого не стесняясь.
Бледные, как мрамор лестницы, губы девушки дрогнули:
— Все пройдет. Все хорошо. Мне бы просто выспаться…
— Выспишься. Милая, выспишься у меня дома! Представляешь, дома, — он бормотал что-то нежное, покрывая поцелуями ее лицо. И вздрогнул от сжигающего ее жара…
— Рениту бы сюда, — вздохнул Таранис, тоже почувствовавший, что девушка горит в горячке.
— Сейчас отправлюсь ее искать. Как только Гайю пристрою.
— Марс, — одернул его префект. — Ты уверен? Дом есть дом, но все же лучше отвези ее в лагерь. Там Кезон посмотрит. Или хочешь, его тебе на дом отправлю?
— Нет, — решительно качнул головой Марс. — Именно к нему я и не хочу ее. Он ее чем-то успел обидеть…
— А кого не успел? — тихо усмехнулся Дарий. — Да тут многие осторожность проявляют только потому, чтоб Кезону тому в лапы не попасть.
— Странно, — вздохнул префект, понимая, что за всей этой безумной текучкой дел что-то он упустил, и решил присмотреться к Кезону поближе.
Октавиан не обманул — Марс нашел дом в идеальном состоянии. С Гайей на руках взбежал по ступенькам, по которым когда-то карабкался на четвереньках, сопровождаемый рабом-педагогом. Многочисленные домашние рабы почтительно кланялись, встречаясь ему на пути, и он узнавал среди них смутно знакомые лица.
Марс покинул семью в неполные семнадцать, таким, как сейчас был Вариний — но сам Марс чувствовал огромную разницу, каким был он и каким этот отважный мальчишка. Марс и в армию-то был отправлен буквально за ухо отцом, уставшим от его выходок и загулов с приятелями, сопровождавшихся бесконечными запросами. И вот, спустя восемь с лишним лет, он, закаленный в боях офицер элитной когорты Римской армии, появляется на родном пороге — и с умирающей девушкой на руках.
Рабыни, разглядев его ношу, тихо зашептались и запричитали:
— Надо же, такая красавица… А уже труп…
— К воронам! — рявкнул Марс. — Спальня готова?
— Да, господин. Молодой господин… — склонился в поклоне вилик, помнивший Марса еще с пеленок и удивляющийся сейчас тому, насколько изменилось выражение глаз у бесшабашного и всегда веселого сына прежнего хозяина.
Оставив с Гайей рабынь, бросившихся раздевать и обмывать девушку, и для охраны — Рагнара с Таранисом, он снова вскочил на коня.
Он на ходу вспоминал, куда же любила ходить Ренита — вряд ли бы она отправилась бы далеко, если не предприняла ничего за годы. Когда Гайя вкратце поведала ему по горячим следам историю Рениты то Марс был несказанно удивлен — все же дело происходит в центре Рима, в одной из значимых гладиаторских шол. Да и не в цепях она в лудусе сидела — ведь ходила же спокойно по городу. И что, не могла никому сказать о своем бедственном положении? А люди, с которыми она общалась? Что, никого знакомых не встретила?
Рассуждая так, Марс решил, что искать Рениту в гостях у кого-то, для чего пришлось бы перевернуть весь Рим, а также в термополии, для чего было бы достаточно вразумительно дать ее описание урбанариям и просто подождать пару часов — смысла нет. Он сразу решил отправиться на осторов Эскулапа — это недалеко и вполне разумно, она же туда без конца бегала на какие-то лекции, встречи с медицинскими светилами из разных городов и для проведения ритуалов перед статуями Аполлона и Подалирия.
Во всяком случае, там наверняка ее знали, помнили и смогут сказать, когда видели крайний раз.
Он не стал ждать перевозчика, а просто направил коня в воду, и вскоре уже спрыгнул на поросший скудной травой берег острова, вытоптанный множеством ног жаждущих исцеления. Попросив коня постоять и попастись тихонько, он подобрал плащ, чтобы не касаться им многочисленных ожидающих очереди умирающих от старости и увечий рабов, свезенных сюда и прошенных на берегу управляющими, каких-то заплаканных бедно одетых женщин с засопливленными, несмотря на жару, хнычущими малышами на руках… Наконец, ему попался младший жрец, разносивший воду и выбиравший тех больных, кто нуждался во внимании врачей в первую очередь. Тот, удивившись визиту центуриона-преторианца в такое мирное святилище, все же сумел сосредоточиться и вспомнить, не появлялась ли здесь Ренита.
— Тихая такая, невысокая? Да, тут. Пройди по этой тропинке, доблестный центурион, поднимешься в базилику, где в основном с детьми малыми матери. Вроде там она.
Он без труда нашел базилику, расположившуюся за самим храмом, в тени нескольких олив. Слышался детский плач, усталое переругивание женщин. Кто-то из них даже попытался напомнить ему об очереди, но, увидев, кому именно она попыталась велеть встать в очередь на прием к врачу среди матерей с прижатыми к груди детьми в мокрых пеленках, женщина осеклась и даже сделала попытку спрятаться за спины других. Но Марс уже ее не видел и не слышал — он устремился в саму базилику, где и прислонился к колонне от навалившегося бессильного покоя.
Ренита, как всегда, сосредоточенная и завернутая в серые тряпки, склонилась к малышу со вздутым животиком, осторожно поглаживая затихшего в ее руках ребенка. Мать, замученная бедностью жизни и еще и подкравшейся болезнью ребенка, смотрела внимательно за каждым движением врача с внимательностью кошки, у которой взяли погладить котенка.
— Ренита, — негромко окликнул он женщину, борясь с угрызениями совести, потому что у него в доме умирала любимая, а здесь на руках у матери и врача точно так же умирал грудной
