— Если этой юной и здоровой особе кто и понадобится, то лишь самая обычная повитуха. Роды не болезнь.
— Но она такая маленькая и тоненькая…
— И что?
— Ты не видел ее мужа, — округлила глаза Ренита, тихо и быстро переговариваясь с врачом на греческом, чтобы не поняла Юлия, рассеянно поглаживающая заметно округлившися живот и улыбающаяся своим мыслям.
— Кентавр, что ли? — усмехнулся врач в седую бороду.
— Почти, — вздохнула Ренита.
— Ренита, какие-то глупые у тебя мысли. Была б ты торговкой рыбой, было бы естественно. Но ты же врач! Стыдно! Ты же ходишь на все лекции сюда.
Ренита пристыженно вздохнула:
— Хожу. На все, кроме женских и детских болезней.
— Напрасно. Самой скоро пригодится.
— Нет, — она потупила глаза.
— Очередная глупость. Уж тебя-то не били по животу, как твою подругу, старшего центуриона. Как она, кстати?
Ренита подняла на него глаза, полные слез. Старый врач понимающе вздохнул:
— Ясно… Что ж, жизнь воина чаще всего коротка. А она, судя по всему, воин-то лихой была. Тело как у мужчины. Хотя жаль, что матерью не стала. Все ж красавица редкостная, дети были бы тоже красивыми и здоровыми. Она ж сама-то здоровая была. А то, что израненная, так это по наследству не передается. Да что там говорить… Давай о тебе поговорим. Так что ты себе придумала?
— Дело не во мне.
— Муж? Да вы там что, в своей этой когорте, только и делаете, что лупите по животам и ниже?!
— Нет, у него с детства. Друидская отрава.
— Ого. — присвистнул врач. — С этим у нас никто не справится. В смысле, даже не возьмется.
— Я так и думала.
— А ложь во имя спасения? Вокруг тебя полно здоровых молодых мужчин. Роди от кого захочешь. А ему скажешь, что это ты его вылечила. Позваривай что-нибудь общеукрепляющее. Ванны поделай с ромашкой какой, так, тоже для общей пользы. Мне тебя учить, что ли? Заодно и ценить тебя будет больше.
Она испуганно посмотрела на старого знакомого, от которого не ожидала таких советов:
— Ложь… Строить жизнь на лжи… Не думаю, что мое желание стать матерью так уж велико, чтобы лгать любимому человеку.
— Как знаешь. Тут уж я точно не советчик. Я врач. А не философ.
— Но в любом случае спасибо, что нашел время на нас с Юлией.
— Заходи. И все же подумай.
Секст Фонтей, расслабившись под ее умелыми и чуткими руками, слегка задремал. И ему снилось, что он еще совсем молод, и впервые расстается с юной женой Гортензией, которую и не успел толком узнать. Он надеялся, что успел посеять в ее лоно свое семя, и к его возвращению из похода она уже будет матерью очаровательного кудрявого мальчишки с розовыми круглыми пятками. И все несколько лет, в которые растянулся тот год, молодой центурион, покачиваясь в такт шагам своего коня, погружался в теплые мысли о своем доме, где его ждут жена и сын. Он видел в мыслях, как приедет теплым и ясным весенним утром, как взбежит по мраморным ступеням, заставленным вазонами с диковинными яркими цветами, как Гортензия выйдет ему навстречу — с непременным сыном на руках.
Но все вышло не так. Промозглая декабрьская ночь. Темный и холодный дом, встретивший его идеальной чистотой и пустотой. И он сам себя почувствовал чем-то лишним в этой гулкой беломраморной пустоте — заросший, не мывшийся несколько месяцев, с полумертвой ногой, развороченной галльским копьем. Его привезли умирать…
Как он сумел тогда краем уходящего от запредельной боли и усталости сознания увидеть, как Гортензия бледнеет при виде него и летит, летит виском на угол имплювия, равнодушно поблескивающего подсвеченной факелами в руках у солдат, внесших его носилки в атриум? Но ведь успел, соскочил и поймал на руки это худенькое тело, такое странно и неожиданно узкое в бедрах для матери двухлетнего ребенка. Он даже успел подумать, что топот солдат, ржание коней возле дома, закудахтавшие при виде падающей госпожи и его коричневых от гноя повязок — все это разбудит сына. И он выйдет, увидит и испугается.
— Ребенка не пускайте сюда…
— Какого? Ты привез ребенка, господин? — переспросила старая рабыня, и он едва не уронил свою ношу, бессильно присев с ней на руках прямо на пол, опустившись на одно колено, неловко пристроив рядом почти не слушающуюся поврежденную ногу.
— Гортензия…
— Прости, — она залилась слезами, уткнувшись в его грязную тунику. — Не знаю, за что нас наказала Диана. Просто не дала мне понести от тебя, вот и все. Прости меня…
— Ты ни в чем не виновата. Он же не умер в младенчестве от твоего недосмотра. Его просто не было. Значит, будет. У нас впереди еще много времени.
— Ты не уедешь?
— В ближайшее время вряд ли.
Он слышал за спиной отчетливый плаксивый шепот все той же старой рабыни: «…если только в хароновой лодке» и вскинул голову:
— Вот так вы тут встречаете своего господина? Готовые разве что похоронить?
Стайка немногочисленных, разбуженных среди ночи домашних рабынь испуганно вылетела из атриума, и через какое-то время они уже предлагали ему горячую ванну и поздний ужин. Гортензия, оправившаяся от первого испуга, но все же с опаской заглядывающая ему в глаза, хлопотала с перевязкой:
— А утром я приглашу врача.
Он до сих пор сохранил в душе это чувство благодарности к своей Гортензии — она возилась с ним полгода, и это не мешало им позаботиться и о наследнике. Но наследника так и не было…
Он еще пару раз, возвращаясь из походов, надеялся все же увидеть ее с ребенком на руках. Но увидел с испуганно прижавшейся девочкой, до ряби в глазах похожей на его брата и довольно большой, чтобы быть его собственной дочерью. Так в их жизнь вошла Юлия.
А теперь Юлия готовилась исполнить то, что не сумели сделать они с Гортензией. Вот только мысль о новоиспеченном зяте заставляла Фонтея кряхтеть и стонать, оставаясь наедине со своими мыслями. Эти русые косы почти до пояса, эта разрисованная до плеча рука…
Но Рагнар быстро перестал раздражать его своей такой неуставной внешностью — живой ум и природный такт помогли мужчине найти общий язык с родней своей жены. А вскоре нашлось применение и необычной внешности Рагнара — причем совсем перед тем, как северянин, чтобы не служить
