Но вот сейчас на выезде никого не было, разве что стояли обычные патрули на Палатине, но если бы там что и произошло, то, пока вестовой бы долетел до лагеря, а ребята кинулись бы на выручку своим и вернулись бы — она бы успела бы не только причесаться, но уже и приготовить горячую воду. Ренита горестно вздохнула при этой мысли — при возгласе «Тревога!» у нее каждый раз обрывалось все внутри. И, когда ребята возвращались назад, она точно также, как выбегала несколько лет к Воротам жизни — неслась им навстречу, чтобы как можно скорее остановить кровь, разобраться, кому ее помощь нужна в первую очередь.
Таранис расправил пальцами ее волосы, такой же длины, как и у него самого, но значительно мягче и тоньше. Распущенные волосы Рениты не лежали одной волной, как у красавца-кельта, а тут же разлетались во все стороны по плечам и спине, и она раздраженно сдувала их со лба и отбрасывала со щек.
— Что с тобой? Устала? — он заглянул в ее глаза, пытаясь в очередной раз найти там ответ на свои вопросы.
А вопросов у него накопилось много, и самым главным был тот, который он не решался задать Рените — а счастлива ли она с ним? Или просто поменяла одну неволю на другую? Жизнь в преторианском лагере была тяжела для нее точно также — бесконечная работа, удушливый запах пота и крови, с трудом сдерживаемые стоны. К тому же здесь не было даже того подобия жилища и жалкого удобства, к которым она привыкла — не было своей, пусть и крошечной, комнатки, не было водопровода, являющегося неотъемлемой частью римской жизни. Но Ренита ни разу ему не пожаловалась ни на что… Таранис подумал, что она, наверное, никак не может оправиться от потери подруги — все же общение с Гайей придавало сил Рените, и во многом он видел в интонациях, движениях своей любимой то, что она невольно переняла от Гайи.
Он осторожно, чтобы не спугнуть ее хрупкое спокойствие, коснулся губами лица женщины, поцеловал усталые морщинки в углах глаз:
— Ты сегодня снова занята?
— Нет, — рассеянно ответила она, но все же прижалась к его груди, едва доставая кончиком носа прямо между его сосками.
Он наклонился и поцеловал ее макушку, снова расправил непослушные пушистые волосы:
— Мне бы хотелось пригласить тебя просто прогуляться вдоль берега Тибра. Надо же, провел год в этом городе, и даже не знал, что тут может быть красиво.
— Да? — удивилась она. — Я родилась здесь. И тоже не знаю, что здесь может быть красиво. И Тибр видела только в городской черте и то, только потому, что иначе на остров к храму Эскулапа не попасть. Он мутный, пахнет фуллоникой и заполнен отбросами.
— Тут выше по течению.
— А что там делать?
— Просто гулять. Посмотреть вокруг себя. Я сегодня там прошелся…, - он замялся, поняв, что ни к чему рассказывать Рените про то, что ему пришлось пройтись от палатина вдоль всего Марсова поля, пытаясь понять, где бы мог засесть кто-нибудь, кому взбредет в голову засесть с дальнобойным луком на пути Октавиана, решившего лично посетить не так давно отстроенное здание вигилии на Марсовом поле за театром Помпея.
— Ты гулял? — удивленно подняла она глаза, и он солгал:
— Выбирал место для нашей прогулки. Так что решайся. Там красиво, уже вовсю вылезли какие-то первые цветы.
— Какие?
— Желтые. И белые.
Она рассмеялась, легонько проведя по его носу кончиком пальца:
— Желтые и белые… ты же друид! С закрытыми глазами должен каждую травинку знать.
— Не переоценивай. Меня с малолетства готовили защищать святилище, а не служить в нем. И трав я не знаю. Может, покажешь какие?
Ренита с недоверием скосила на него глаз:
— Ну ладно. А зачем вдруг так?
Он подхватил ее на руки:
— Приворотное зелье сварить для одной постоянно убегающей и прячущейся красавицы. Чтобы замечала среди всей этой толпы мужчин одного-единственного, который ее любит настолько безумно, что даже свою жизнь перевернул.
— Ты о чем? — она испуганно обхватила его шею обеими руками.
— Ренита, если бы не ты, вряд ли я бы согласился служить Риму.
— Понимаю. Но я думала, это из-за Гайи.
— И из-за нее. Но это разное. Вы с ней разные. Она воин. Воин, прекрасный во всех отношениях…
— Была, — уронила Ренита, и две слезы скатились по ее щекам, упав на его грудь.
Таранис жестоко боролся с собой — сказать ли ей? Вернулся же в открытую Дарий. И все сделали вид, что так и должно быть. В этой когорте не принято ничему удивляться и задавать лишние вопросы.
Он мысленно вернулся к той ночи, когда сидел в засаде на крыше инсулы, расположенной очень удобно, почти у верхнего изгиба Целия так, что с нее открывался вид сразу на несколько улиц, и ему оставалось только успеть переместиться по покатой, покрытой глиняной хрупкой черепицей крыше или проползти под стропилами. Он выбрал путь под стропилами — не потому, что боялся соскользнуть вниз, а потому, что это исключало опасность случайного падения черепицы, что невольно заставило бы поднять голову наверх проходящие мимо друг за другом патрули урбанариев и вигилов. Таранису сверху было не только хорошо их видно, но и слышно — мужчины, утомленные бесконечным ежедневным кружением по улицам города в поисках тех, кто так или иначе может нарушить ночной покой его жителей. Впрочем, нарушить покой — дело относительное в Риме, по которому всю ночь, строго соблюдая закон, установленный Юлием Цезарем, сновали груженые повозки. Они громыхали обшитыми металлом деревянными больними колесами, но хотя бы не сбивали своими бортами людей с узких переходных проходов на низко опущенную, всегда заваленную отбросами и навозом мостовую. Мостовую постоянно чистили государственные рабы, подчиненные курульным эдилам — но скорость, с которой жители заваливали улицы, превышала скорость, с которой вывозили мусор. Опять же, даже сам Цезарь решил, что днем могут проезжать беспрепятственно наравне с вигилами и весталками — повозки мусорщиков.
Таранис притаился у слухового окна, выбирая себе позицию для стрельбы и прислушиваясь к тому, что делалось на улице.
Урбанарии вяло переговаривались с каким-то загулявшим, судя по речи, вольноотпущенником:
— Так живешь ты где?
— В доме.
— Хорошо, что не в фуллоновой нише за чашей. Дом-то на какой улице?
— Ну такой… Как эта… Но не эта…
Урбанарий хмыкнул:
— И вот куда тебя? Пойдем-ка, проспишься, — урбанарии хотели отвести гуляку в помещение при своем отряде, где префект урбанариев принимал решения о наказании доставленных воров, разбойников и прочих возмутителей спокойстия, а у входа висели для острастки покрытые засохшей кровью плетки, которыми наказывали тех, с кого штраф взять не получалось, а сажать на казенные
