Вот и сейчас ему дико хотелось открыть входную дверь и пинком отправить аккуратную стопку одежды, мешок и валенки на площадку. Он глухо зарычал сквозь зубы и начал натягивать штаны, твердя, как заевшая пластинка:
– Носи, или будет хуже… Носи, или будет хуже…
Память вновь проколола пласты дней. Эту встречу Тягачев хотел забыть еще сильнее, чем Колкого с Градусом, вошедших в раж и поочередно прыгающих неподвижно лежащему человеку на голову и грудь.
Его окликнули сзади – негромко, равнодушно:
– Тяга!
Тарас машинально повернулся. Спустя секунду нахлынуло ощущение, что вместо мышц под кожу утрамбовали мелкого, покрытого изморозью щебня, и тело стало непослушным, чужим.
Фигура в костюме Деда Мороза замерла шагах в трех. Огромная, невероятно длиннорукая, казалось – она могла дотянуться до Тягачева, не сходя с места. Пустой на три четверти мешок лежал на земле, и Тарас подумал, что сейчас гигант схватит его за ноги, за руки, сломает пополам и затолкает в темное, выстуженное тридцатиградусным морозом нутро, к сверткам и коробочкам.
Лица Тягачев не видел, фигура почти заслоняла собой ближайший фонарь, а два следующих светили еле-еле, часто мерцая и грозя погаснуть в любой миг. Из-за этого у Тараса возникло ощущение, что между воротом тулупа и шапкой нет ничего, кроме непроницаемо-темной пустоты.
– Если хочешь жить – слушай, – так же равнодушно донеслось из нее. – Уйдешь – скоро умрешь. Как твои приятели.
Свой ответ, писклявый и заискивающий до омерзения, Тягачев услышал будто со стороны:
– Непоняточка вылезла… Не при делах я.
Шапка еле заметно качнулась, и в уши Тарасу вонзился крик: надсадный, захлебывающийся. Он тут же оборвался, но затишье было недолгим. Потом зазвучал шепот – срывающийся, полубезумный, и Тягачев с ужасом узнал голос Колкого. «Не надо… Нет, нет, не хочу…» Слова быстро сменились бессвязным бормотанием, в него тут же вплелось частое, беспорядочное постукивание, как будто на стекло пригоршнями кидали крупный сушеный горох, и приятель закричал снова, еще страшнее.
Он быстро смолк, и Тарас услышал, как орет Градус. Громче, чем надрывался лет семь назад, когда опрокинул себе на босые ноги только что вскипевший чайник без крышки. Судя по всему, сейчас Градуса жрали заживо. А может, тянули за яйца, одновременно полосуя их тупым ножом. Или… дальше Тягачев даже не хотел представлять.
Шапка снова качнулась, и наступила тишина.
– Хватит, нет? – тон Деда Мороза был прежним. – Если надо, могу показать, что с кем стряслось…
Тягачев торопливо, мелко замотал головой, панически боясь, что гигант примет бездействие за согласие и – покажет… После услышанного он верил собеседнику безоговорочно и понимал, как теперь похож на марионетку, все нити которой – в его руках. Захочет – отпустит, а может – сплетет из них же удавку, и…
– Жить хочешь?
Тарас хотел крикнуть «да», но горло сжало спазмом, и он начал кивать – еще быстрее, чем мотал головой.
– Сейчас идешь домой, – Тягачев превратился в столб, ловя каждое слово. – Там будет костюм, как у меня. Надеваешь его, вынимаешь адрес из кармана, находишь, где это, мешок с собой – и туда. Звонишь или стучишься, подарок вручаешь и уходишь. Поздравлять или вообще что-то говорить – не надо. Потом достаешь другой, и все то же самое. Если вдруг пригласят зайти – заходишь, подарок так же отдаешь и делаешь, что скажут… Сам не уходишь, что бы ни увидел, иначе пожалеешь. Ждешь, когда отпустят. Пока адреса не кончатся – никаких передышек. Тридцать первого вечером костюм исчезнет, и отдыхай до следующего декабря…
– Почему… я? – еле слышно, сипло выдавил Тягачев.
Дед Мороз легонько пожал плечами:
– Потому что ты никогда не подозревал, что не всё в жизни – то, чем кажется. Изнанка бывает совсем другая: правила, по которым оно существует. И нарушать их – себе дороже. Все, дальше сам решай, как и что.
Он поднял мешок, повернулся и шагнул прочь. Но тут же остановился. Тарас смотрел ему в спину с бешеной надеждой, что гигант сейчас расхохочется и крикнет что-нибудь вроде: «А классно я тебя разыграл?!»
Последняя фраза прозвучала так же отрешенно, как и все предыдущие.
– Костюм носи, или будет хуже.
«Улица Академика Бурденко, дом 14, квартира 9».
Тягачев привычно скомкал очередную записку – качественная, чуть сероватая бумага, листок размером с пачку сигарет, крупный принтерный шрифт… ни капли инфернального, мистического – и, не глядя, отбросил в сторону.
Он не боялся, что забудет адрес. Одного прочтения хватало, чтобы тот засел в голове крепче, чем та самая репка – в грядке. И не испарялся оттуда, пока подарок не обретал своего владельца.
Спустя минуту после этого в нагрудном кармане тулупа появлялся листок-близнец, а мешок беременел очередной упаковкой…
Тарас стащил рукавицы, привычно зажал их под мышкой. Достал из чехла – висевшего на шее, под бородой, – смартфон: он так и не решался носить его в одном из карманов костюма. Высвободил из перчатки указательный палец, забил в «Гугл-картах» нужный адрес.
Улица неизвестного Тягачеву академика находилась не так уж и далеко – три остановки на метро и пара минут пешком. В прошлом году он безвозвратно забил на попытки вычислить систему, по которой «работодатели» выдавали адреса. Иногда приходилось ехать из одного конца города в другой, а потом возвращаться если не в ту же точку, то – в расположенную по соседству. Впрочем, Тягачева это ничуть не печалило и, была бы его воля, катался по мегаполису как можно дольше, оттягивая очередную доставку. Но особо тянуть время не получалось, стоило без причины задержаться больше чем на десять минут, как приходила головная боль, терпеть которую Тарас не мог. И шел дальше, угрюмо гадая, сколько адресов еще предстоит посетить. Самым легким был день в позапрошлом году – всего девять «визитов». Самым паршивым – в прошлом: восемнадцать. В среднем выходило по тринадцать-четырнадцать.
Но хуже всего было не разносить подарки, а постоянно находиться в ожидании, что каждый новый адрес окажется «тем самым». Местом, где придется перешагнуть порог и увидеть то, что не сотрется из памяти до конца жизни. Его невозможно было предугадать, оно могло выпасть когда угодно – в начале, в конце, – и без него не обходился ни один год. Однажды в голову Тягачева пришло, навсегда засев в ней, сравнение, что это – вишенка, с любовью слепленная из мозгового фарша и украшающая торт из мяса, костей и внутренностей…
– Мама, мама! Смотри-и-и! Дедушка Мороз! Настоящи-и-ий!
Тарас обернулся. Румяный, отчаянно веснушчатый пацан лет шести восторженно тыкал в его сторону пушистой варежкой, напоминающей божью коровку – красную с черными кружочками. В темных, слегка увеличенных очками глазах бурлило ликование.
– Давай стиральную машину новую у него попросим тебе! И велосипед мне! И Лего, то, огромное! И еще, чтобы папа не пил! А еще…
– Боря, прекрати! – невысокая, полная, такая же веснушчатая женщина схватила его за руку, улыбнулась Тягачеву – скупо, нервно. – Мы торопимся! И Дедушке тоже некогда, он другим детям подарки несет…
Она потащила занывшего и
