— Для чэго естэшь таки нервовы? Я знам. Естэшь попросту зменчоны в працэ. Выпиемы и зрэлаксуемы се, а? (Почему ты такой нервный? Я знаю. Просто уставший от работы. Выпьем и расслабимся?)
— Ладно, релаксуйся, — сдаюсь я, зову официантку и заказываю убойный коктейль для пиявки.
Напою ее и попрошу охранника завести в номер. Пани Щетинской коктейль понравился, но вижу, что допить она его так и не сможет — ее хрупкое аристократическое тело быстро входит в состояние «полный релакс» и она уже с трудом контролирует свои конечности. Когда ее язык уже не может пропшекать признания в любви к моей суровой особе, я подзываю охранников и они под руки уводят пиявку в ее номер. Она слабо сопротивляется, но охрана непреклонна. Я же вздыхаю с облегчением и прошу принести мне кусочек творожного тортика.
На сегодня отделался от Агнешки. Но впереди меня ждет еще несколько дней «на стрёме», пока она не уедет. А уедет она через три дня. И как мне их пережить?
***
Ночь, тишина. Я сплю и во сне вижу Светлану. Она идет впереди по лесной тропинке, я за ней. Хочу догнать, но она все время почему-то недосягаема. Оборачивается, улыбается, шепчет мне коронную фразу «Мишки бывают разные…» и… Грохот в дверь вырывает меня из чудесного сна. Вскакиваю, по-быстрому натягиваю спортивные штаны, открываю. На пороге охранник второго корпуса.
— Извините. Там польская пани требует вызвать полицию, — быстро сообщает он.
Я хватаю футболку, надеваю ее по дороге, потому как мы с охранником спешим к месту происшествия. Трусцой подбегаем к коттеджу, взлетаем на второй этаж и застываем в немом изумлении.
Пани Щетинска в наброшенном на белье распахнутом халате машет руками и верещит. У стены стоит Светлана, прижав руку к груди, молчит.
Михайловский, подбоченясь, внимательно слушает визгливую трескотню польки.
— Кеды былам под прышницем, ктосьць вшэдл до муего покою! Я въем, то был злодзей! Попросилам стражникови, жэбы справдзил муй покуй! А тэн лайдак стои усмехуёнцы! Потшэбуе полицыи! (Когда была под душем, кто-то вошел в мой номер! Я знаю, это был вор! Попросила охранника проверить мой номер! А тот говнюк стоит усмехается! Требую полицию!)
— Вы тут прекращайте ругаться, барышня! Поменьше алкоголя употребляйте, а то под прышницем вам еще и не такие усмехуёнцы покажутся, — решительно отвечает Константин Сергеевич.
— Не было там никого, в ее комнате, — сообщает мне охранник. — Как только она позвала, я сразу проверил.
Я спокойно прохожу в номер пани, заглядываю во все углы. Никого там нет. Чего она орет, дура?
— Михалку, — прилипает ко мне пиявка, — зостань зэ мном в покою. Я се бое (Останься со мной в номере. Я боюсь), — с этими словами она соблазнительно хлопает ресницами и жмется ко мне.
Я решительно отстраняюсь от нее, чем вызываю новую волну истерики:
— Направдэ слышалэм кроки и халас. Зосталэм окрадзона! Розумешь О ЦО ХОДИ?! (Точно слышала шаги и шум. Меня обокрали! Понимаешь, что я имею ввиду?!)
— А кто тут ХОДИТ? Да никто тут НЕ ХОДИТ! — не выдерживает охранник, которому запало последнее польское слово. — Я все время у лестницы сидел — никто не ходил нигде!
Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, пиявка. Не согласился остаться добровольно, будешь шантажировать полицией. А нам скандалы не нужны и полиция тут нам тоже не нужна, особенно сейчас, когда соревнования на носу.
Но ни на какой шантаж я не поддамся. Я хмурюсь и кошусь в номер пани, когда замечаю интересную вещичку на полу под тумбочкой в распахнутой настежь ванной комнате.
— Пани Щетинска, давайте проверим, все ли ваши вещи на месте, — говорю я, а сам думаю: «Эта зараза, не моргнув глазом, может солгать, что у нее тут миллион кто-то стыбзил».
Она нервно начинает перебирать шмотки в сумочке и в своем розовом перламутровом чемодане.
— А-а-а! Муй злоты нашыйник! Зостал скрадзоны! (А-а-а! Мое золотое колье! Его украли!)
Я устало облокачиваюсь на дверной косяк и сплетаю руки на груди.
Слышу, как один охранник спрашивает другого:
— Зачем ей золотой ошейник?
— Наверное, для этого, того, ну… садо-мазо, — тихо отвечает тот.
— Цыц! — осекает их Михайловский.
— Это все, что пропало? — спрашиваю я, косясь на кусочек золотого украшения, слегка виднеющееся из-под тумбочки.
— А чы то не выстарчэ?! Тэго не выстарчэ!? Ест бардзо дроги! И зостал скрадзоны! Дзвоне до полицыи на тых мяст! (А что, этого мало?! Этого мало?! Оно очень дорогое! И его украли! Звоню в полицию немедленно!)
Пани Агнешка вошла в кураж и уже готова взорвать децибелами местность в радиусе пары километров, на что тут же откликается звонкий лай собак из коттеджей корпуса № 3.
Я же невозмутим и нордически спокоен.
— Еще раз спрашиваю: это все, что пропало или еще что-то? Проверяйте, пани Щетинска.
Агнешка снова начинает копошиться в своих вещах.
Смотрю на нее и думаю: она что, не понимает, что халат ее распахнулся и все мужики наблюдают ее полупрозрачное белье. Или скандал превыше всего, а остальное вообще ерунда?
— Ну что? Все остальное на месте? — опять устало и безразлично спрашиваю я.
— Вшыстко ест. Тылько нашыйник зникнэл (Всеесть. Только колье исчезло), — отвечает пани, подбоченивается и уже набирает воздуха, чтобы заорать «Полиция!», как я останавливаю ее жестом руки и громко приказываю:
— Тихо!
Она застывает с открытым ртом, а я наклоняюсь к двери ванной комнаты и выуживаю из-под тумбочки золотое колье с мелкими красными камушками. Поднимаю украшение и показываю всем присутствующим.
— Все видели? — обвожу взглядом моих работников, а потом поворачиваюсь к польке. — Видишь, Агнешка? Вот твой нашыйник. Никто ничего не украл. Сама его уронила, когда пьяная была. И никто тут не ходил! А будешь орать — вызову полицию и сдам тебя на пятнадцать суток за нарушение общественного порядка. У нас после одиннадцати вечера шуметь и орать запрещено. Поняла!?
Она растерянно кивает и стоит столбом. А мне уже все равно, что там с ней. Я вижу, что Эльфийка перенервничала, стоит бледная у стены и за грудь в области сердца держится. Это ведь она будет отвечать, если у постояльцев начнут пропадать вещи. Надо срочно ее утешить, но тут столько глаз, опять не судьба сказать ей о моих чувствах…
— Расходитесь, мужики, — киваю охранникам и управляющему.
Сам иду к Свете, вижу, что ее мелко потряхивает.
— Все хорошо, Свет. Все хорошо, — тихо говорю я, обнимая ее за плечи. — Ничего не случилось. Просто недоразумение.
Минута проходит, прежде чем она выдергивается из моих объятий и, уже справившись с дрожью, резко произносит:
— Да, все обошлось. Просто недоразумение. Извините, что разбудили вас, Михал Михалыч.
Я
