Илиада. Одиссея

25 Первый старец Приам со стены Ахиллеса увидел,

Полем летящего, словно звезда, окруженного блеском;

Словно звезда, что под осень с лучами огнистыми всходит

И, между звезд неисчетных горящая в сумраках ночи

(Псом Ориона163 ее нарицают сыны человеков),

30 Всех светозарнее блещет, но знаменьем грозным бывает;

Злые она огневицы наносит смертным несчастным, –

Так у героя бегущего медь вкруг персей блистала.

Вскрикнул Приам; седую главу поражает руками,

К небу длани подъемлет и горестным голосом вопит,

35 Слезно молящий любезного сына; но тот пред вратами

Молча стоит, беспредельно пылая сразиться с Пелидом.

Жалобно старец к нему и слова простирает и руки:

'Гектор, возлюбленный сын мой! Не жди ты сего человека

В поле один, без друзей, да своей не найдешь ты кончины,

40 Сыном Пелея сраженный: тебя он могучее в битвах!

Лютый! когда бы он был и бессмертным столько ж любезен,

Сколько мне: о, давно б уже труп его псы растерзали!

Тяжкая горесть моя у меня отступила б от сердца!

Сколько сынов у меня он младых и могучих похитил,

45 Или убив, иль продав племенам островов отдаленных!

Вот и теперь, Ликаона нет, и нет Полидора;

Их обоих я не вижу в толпах, заключившихся в стены,

Юношей милых, рожденных царицею жен Лаофоей.

О! если живы они, но в плену, – из ахейского стана

50 Их мы искупим и медью и златом: обильно их дома;

Много сокровищ за дочерью выдал мне Альт знаменитый.

Если ж погибли они и уже в Айдесовом доме,

Горе и мне и матери, кои на скорбь их родили!

Но народу троянскому горести менее будет,

55 Только бы ты не погиб, Ахиллесом ужасным сраженный.

Будь же ты с нами, сын милый! Войди в Илион, да спасешь ты

Жен и мужей илионских, да славы не даруешь громкой

Сыну Пелея, и жизни сладостной сам не лишишься!

О! пожалей и о мне ты, пока я дышу еще, бедном,

60 Старце злосчастном, которого Зевс пред дверями могилы

Казнью ужасной казнит, принуждая все бедствия видеть:

Видеть сынов убиваемых, дщерей в неволю влекомых,

Домы Пергама громимые, самых младенцев невинных

Видеть об дол разбиваемых в сей разрушительной брани,

65 И невесток, влачимых руками свирепых данаев!..

Сам я последний паду, и меня на пороге домашнем

Алчные псы растерзают, когда смертоносною медью

Кто-либо в сердце уметит и душу из персей исторгнет;

Псы, что вскормил при моих я трапезах, привратные стражи,

70 Кровью упьются моей и, унылые сердцем, на праге

Лягут при теле моем искаженном! О, юноше славно,

Как ни лежит он, упавший в бою и растерзанный медью, –

Все у него, и у мертвого, что ни открыто, прекрасно!