телефон.
На преданном лице моего старого шофера Рамма, открывшего нам дверь, читался вопрос.
– В Дриберген, Рамм! Мы спешим!
Парк Бойкенстейн был охвачен полуденной дремой. Когда мы вошли в здание, дежурный доложил:
– Никаких существенных донесений.
Неужели слова о том, что я «должен исчезнуть», были пустой угрозой? Мирная с виду ситуация не внушала доверия. За прошедшие недели исчезли десятки офицеров вермахта, судьба их осталась неизвестна.
Полчаса спустя мы отправились к друзьям в Германию. Я позвонил в Брюссель и Дриберген из службы абвера в Кельне и поговорил с Вурром и Визекеттером.
– Что-нибудь происходило?
– Нет, господин оберет-лейтенант.
– Спасибо, у меня все.
Прежде чем на следующий вечер вернуться в Брюссель, я снова осведомился о ситуации по телефону из Кельна. Все чисто! В ночные часы мы с Вурром принимали особые меры предосторожности в доме на площади Промышленности. Если кто-нибудь что-то затевал против нас, ему бы пришлось очень тщательно продумать операцию… Наши меры, предпринятые под предлогом защиты от нападений бельгийских подпольщиков, демонстрировали, что мы хорошо знакомы с методами ЗИПО и СД. Тем временем одно событие обгоняло другое, и вскоре появились все основания предполагать, что у руководства ЗИПО на Западе имеются более важные дела, нежели поиск предлогов для устранения непопулярного главы мобильных разведгрупп.
В то время во Франции рухнула преграда, ранее сдерживавшая натиск союзных дивизий, беспрерывно переправлявшихся через Ла-Манш. Вражеские бронированные кулаки рвались на север и восток страны. Париж пал. Фронт постоянно перемещался, и никто не мог сказать, где он стабилизируется. Штаб немецкого командования во Франции отходил на север, радиосвязь с ним постоянно прерывалась, и к концу августа стало невозможно ни получить четкого представления о ситуации, ни делать каких-либо прогнозов. Мы тщетно ожидали подробных инструкций на тот случай, если Бельгию придется эвакуировать. Картина неминуемой катастрофы усугублялась истерическими криками из Берлина, призывавшими каждого человека стоять насмерть. Они могли лишь усилить всеобщее замешательство, поскольку теперь командиры даже самых мелких частей по собственной инициативе приказывали занять «круговую оборону», но в последний момент все равно приходилось отдавать приказ к отступлению, хотя обычно отступать было уже некуда. Никто не осмеливался вовремя позаботиться об эвакуации колоссальных складов и арсеналов – и все эти невосполнимые запасы доставались стремительно наступающему врагу, если только не оказывались разграблены местными жителями.
Мы продолжали нашу работу в Бельгии среди растущих затруднений, однако французский водоворот нас пока что не затронул. Нашим крайне мобильным маленьким отрядам почти не грозила опасность попасть в ловушку, из которой пришлось бы вырываться, бросая все снаряжение. 25 августа Кинг-Конг прислал донесение, источником которого назывался командир «Белой армии». В донесении отмечалось, что союзники наносят главный удар в направлении Динана с намерением наступать через Намюр на Эйндховен, чтобы захватить речные переправы в Неймегене и Арнеме и, создав плацдарм на Рейне и Ваале, продолжить с него наступление вниз по Эйсселу и к немецкому побережью Северного моря.
В тот же день мы сумели передать это сообщение по радио в штаб 3-Запад, который перебрался в район Люксембурга. Попытка подтвердить донесение оказалась безуспешной, но реальное развитие наступления союзников в последующие три недели подтвердило точность нашей информации.
В эти недели мы добились нескольких локальных успехов, едва достойных упоминания, если не считать недолгой радиоигры на передатчике, захваченном у агента, который попал в наши руки в районе Лилля. В ночь перед взятием города мы приняли последнюю партию оружия, сброшенную с парашютом. Связь с самолетом держал арестованный агент. Хунтеманн, контролировавший агента, через несколько часов прибыл в Брюссель и доложил, что операция прошла успешно. Когда же я спросил, где сейчас находится агент, Хунтеманн движением головы дал понять, что отпустил его на все четыре стороны! В то утро Лилль уже был эвакуирован. Хунтеманн на минуту остановился на старой Рыночной площади и сказал пленнику, что «дойдет до поста за углом». Агент понял намек и исчез, прежде чем Хунтеманн вернулся «с поста». Так Хунтеманн с моего полного одобрения решил серьезную проблему. Мы избавились от бесполезного человека, которого вынудили сотрудничать с нами, посчитав, что в Германии за колючей проволокой лишних ртов уже более чем достаточно…
Днем 1 сентября я выехал в Люттих – меня вызвали на совещание при штабе 3-Запад. На восток по всем дорогам шли непрерывные двойные колонны машин. Войска, годами стоявшие во Франции и Бельгии, покидали насиженные места. Порядка и дисциплины больше не существовало. Каждый из бойцов старался как можно скорее оказаться под иллюзорной защитой Западного вала.
Ночью 1 сентября я получил приказ эвакуировать ФАК-307 и все подчиненные ей формирования из Бельгии. Их следовало перегруппировать заново к северу от Альберт-канала и к востоку от Мааса. После жуткой шестичасовой езды навстречу потоку двойных колонн, слепо рвущихся на восток, мне удалось вернуться в Брюссель в полдень 2 сентября. Я не нуждался в информации о положении дел, так как своими ушами ясно слышал рев моторов отходящих колонн снабжения и стрельбу английских дивизий, наступавших на Брюссель с юга. В это воскресенье, несмотря на чудесную погоду, начиная от Тервюрена дорога была совершенно свободна. Отдельные немецкие машины на большой скорости удирали из Брюсселя, последние грузовики загружались перед немецкими штабами. В нашем собственном штабе на площади Промышленности еще оставался маленький арьергардный отряд, ушедший после того, как я выехал в сторону Рурмонда. Рано утром туда уже отправился второй эшелон – ожидалось, что враг захватит Брюссель тем же вечером.
Больше в городе никаких дел не оставалось, но мне было любопытно взглянуть на эвакуацию, и поэтому вместе с Вилли и Раммом мы объехали несколько немецких штабов, которые четыре года управляли городом.
В районном штабе люфтваффе раздавались сильные взрывы – уничтожался центр связи, а толпа грабила покинутый отель «Плаза», где размещался штаб Верховного командования. Я заметил двоих мужчин со старыми 8,8-миллиметровыми винтовками, охранявших частный дом, и узнал обоих. Это были переводчики из отдела IC штаба Верховного командования вермахта в Бельгии и северной Франции, которым приказал стоять на карауле их начальник, майор фон Вангенхайм.
Наши отношения с фон Вангенхаймом всегда были очень хорошими и дружественными. Я заскочил в дом, чтобы попрощаться с ним, и обнаружил, что майор, как обычно, работает с бумагами. Я удивленно спросил его, что он делает, и майор ответил – долг есть долг, только что пришел приказ оборонять Брюссель «со всех направлений». Я задал вопрос – какими силами он собирается выполнять этот приказ, – и он подвел меня к окну и генеральским жестом указал на переводчиков с их винтовками. Говорить нам было особенно не о чем, поскольку мы в целом сходились во мнениях по поводу событий последних шести месяцев.
Когда мы около 17.00 выехали в Антверпен, над величественным брюссельским Дворцом правосудия поднималось густое облако черного дыма. Толпа ворвалась в здание, чтобы сжечь архивы полиции и бельгийских судов. Вовсю шел грабеж зданий, которые ранее занимали немцы, солдатских казарм, офицерских собраний, мастерских и складов. Нигде не было видно ни солдат, ни полиции.
Шоссе на Антверпен вымерло, словно с лица земли исчезли и друзья, и враги. Мы долго ехали по обезлюдевшей стране, которую ни разу, несмотря на отличную погоду, не потревожили истребители- бомбардировщики, яростно носившиеся над всеми прочими бельгийскими дорогами. Гауптман Рипе, глава отрядов ФАК в Генте, был предупрежден и ждал меня в Антверпене с несколькими офицерами. Отталкиваясь от впечатлений последних дней, я заявил ему, что порядок и дисциплину следует поддерживать всеми возможными способами. Ночью они вернулись в Бреду с приказом продолжать свою работу в районе между Антверпеном и Альберт-каналом.
Перед отъездом в Люттих я отдал Линдемансу приказы на будущее. Он должен был остаться в Брюсселе и сразу же после захвата столицы установить контакты с разведкой наступающей английской армии. Его активная работа в качестве вражеского агента после 1940 года и связи с подпольем служили для него