Том 1. Стихотворения, статьи, наброски 1834-1849

И недурна… толстеет — вот беда!
Живут они на Воскресенской, в пятом
Эта́же, в нумере пятьсот двадцатом.

Филиппо Стродзи

В отчизне Данта, древней, знаменитой^*,
В тот самый век, когда монах немецкий^*
Противу папы смело восставал,
Жил честный гражданин, Филиппо Стродзи.
Он был богат и знатен; торговал
Со всей Европой, заседал в судах
И вел за дело правое войну
С соседями: не раз ему вверяла
Свою судьбу тосканская столица.^*
И был он справедлив, и прост, и кроток;
Не соблазнял, но покорял умом
Противников… и зависти враждебной,
Тревожной злобы, низкого коварства
Не ведал прямодушный человек.
В нем древний римлянин воскрес; во всех
Его делах, и в поступи, во взорах,
В обдуманной медлительности речи
Дышало благородное сознанье —
Сознанье государственного мужа.
Не позволял он называть себя
Почетными названьями; льстецам
Он говорил: «Меня зовут Филиппом,
Я сын купца». Любовью беспредельной
Любил он родину, любил свободу,
И, верный строгой мудрости Зенона,^*
Ни смерти не боялся, ни безумно
Не радовался жизни, но бесчестно,
Но в рабстве жить не мог и не хотел.
И вот, когда семейство Медичисов,^*
Людей честолюбивых, пышных, умных,
Уже давно любимое народом
(Со времени великого Козьмы)^*,
Достигло власти наконец; когда
Сам император — Пятый Карл^* — родную
Дочь отдал Александру Медичису,
И, сильный силой царственного тестя,
Законы нагло начал попирать
Безумный Александр — восстал Филипп
И с жалобой не дерзкой, но достойной
Свободного народа, к венценосцу
Прибег. Но Карл остался непреклонным —
Цари друг другу все сродни. Тогда
Филиппо Стродзи, видя, что народ
Молчит и терпит, и страшась привычки
Разврата рабства — худшего разврата, —
Рукою Лоренцина погубил^*
Надменного владыку. Но минула
Та славная, великая пора,
Когда цвели свободные народы
В Италии, божественной стране,
И не пугались мысли безначалья,
Как дети малолетные… Напрасно
Освободил Филипп родную землю —
Явился новый, грозный притеснитель^*,
Другой Козьма. Филипп собрал дружину,
Друзей нашел и преданных и смелых,
Но полководцем не был он искусным…
Надеялся на правоту, на доблесть
И верил обещаньям и словам
Не как ребенок легковерный — нет!
Как человек, быть может, слишком честный…
Его разбили, взяли в плен. Октавий^*
Разбил же Брута некогда. Как муху
Паук, медлительно терзал Филиппа
Лукавый победитель. Вот однажды
Сидел несчастный после тяжкой пытки
Перед окном и радовался втайне:
Он выдержал неслыханные муки
И никого не выдал палачам.
Сквозь черную решетку падал ровный
Широкий луч на бледное лицо,
На рубище кровавое, на раны
Страдальца. Слышался вдали беспечный,
Веселый говор праздного народа…
В окошко мухи быстро залетали,
И с вышины томительно далекой
Прозрачной, светлой веяло весной.
С усильем поднял голову Филиппо:
И вспомнил он любимую жену^*,
Детей-сироток — собственное детство…
И молодость, и первые желанья,
И первые полезные дела,
И всю простую, праведную жизнь
Свою тогда припомнил он. И вот
Куда попал он наконец! Надеждам
Напрасным он не предавался… Казнь,
Мучительная казнь его ждала… Сомненье