– Да я и забыл уже. Не вовремя, товарищ комиссар, поехал. От своих вот отбился теперь.
– Своих найдем, не иголка… Залезай, садись рядом.
– Товарищ полковой комиссар, мне, может быть, лучше туда идти? – показал Виктор на запад.
– Идти некуда. Скоро немцы тут будут.
– За сутки сто километров! – вырвалось у Дьяконского.
– А ты что же думал, – прищурился комиссар. – Война это «ура», «вперед» и победа?! Немцы, чай, не на клячах, – на машинах воюют.
– Да ведь если они так пойдут…
– Не пойдут. Прорвались в двух-трех местах, получат по зубам, остановятся.
Комиссар говорил строго, но в голосе его Виктор не уловил твердости. Он высказывал скорее предположение, чем уверенность. И все-таки Дьяконскому легче стали от этих слов. Он очень рад был встрече. Затерянным чувствовал себя в людском потоке. А со своими будет куда лучше.
Шофер, убежавший с ведром к реке, долго не возвращался. За это время слух о приближении немцев распространился по табору беженцев. Люди засуетились. Машины и повозки устремились к шоссе. Дорога не могла вместить их, многие ехали прямо по полю, огибая низины и болотца. Вслед за повозками двинулся пеший люд, нагруженный узлами и чемоданами.
Со стороны Березы Картузской как-то вдруг сразу, волной, нахлынули красноармейцы. Шли без строя, поодиночке и кучками. Многие ехали на велосипедах. Тракторы-тягачи притащили два неисправных танка. Оставили их возле моста. Танки развернули свои башни на запад.
Перед мостом начало поспешно окапываться подразделение красноармейцев, не больше роты.
Шофер залил, наконец, воду в радиатор, завинтил крышку и тронул машину. Грузовик медленно пополз по переполненной дороге, то и дело тормозя. Шофер высовывал голову из кабины, визгливо ругался бабьим, пронзительным голосом.
Они отъехали довольно далеко от моста, когда сзади раздался звук, показавшийся негромким среди шума: будто лопнуло что-то. Потом еще и еще. Люди беспокойно оборачивались, погоняли лошадей, водители непрерывно давали бесполезные гудки, на которые никто не обращал внимания.
У развилки дорог Коротилов приказал свернуть в сторону Барановичей. На шоссе стало свободней. Шофер прибавил скорость. Полуторку трясло на выбоинах, приходилось все время держаться руками за веревку, чтобы не слететь. Хуже всех было комиссару. Он лежал животом вниз, подложив под голову согнутую руку, чтобы не стукнуться о твердое виском. Коротилов говорил спокойно, даже шутил, но Виктор видел, как при сильных толчках суживаются, будто уходят внутрь зрачки его светлых глаз, как напрягаются коричневые, в веснушках, пальцы, стискивая веревку. Дьяконский снял гимнастерку, скатал, подсунул ее под голову комиссара. Коротилов благодарно улыбнулся ему.
Комиссару легче было переносить боль, когда он говорил: отвлекался, меньше думал о ноющей ране. Коротилов неторопливо рассказывал, как встретился с Полиной. Ночевал он дома, в городе, а едва началась стрельба, побежал к крепости. Но она была уже окружена автоматчиками. Ранило Коротилова возле горкома партии. Там собрались местные коммунисты, командиры из штабов, десятка три красноармейцев и милиционеров. Вооружившись чем смогли, навалили на улице баррикаду и два часа держали немецких мотоциклистов, не пропускали их к вокзалу. Потом начали отходить от перекрестка к перекрестку. Тут и нагнала Коротилова пуля. Опираясь на винтовку, он с трудом дохромал до железнодорожной станции.
На вокзале заняла оборону группа красноармейцев. Много было женщин с детьми: со всего города собирались сюда жены командиров, партийных и советских работников. Но поезда не ходили: путь разбит бомбами. Среди женщин была и Полина. Узнав комиссара, подбежала к нему. Сделала перевязку. Он ослабел от потери крови, едва мог двигаться. А немцы приближались. Тогда Полина подставила комиссару спину, велела ухватиться покрепче и понесла его. На шоссе увидели машину. Шофер менял переднее колесо. Полина вместе с шофером подняла комиссара в кузов.
– До сих пор удивляюсь, Полина Максимовна, как это у вас сил хватило целый километр такого дядю на себе тащить, – оказал Коротилов.
– Ну уж и дядя, – открылись в улыбке ее подпухшие полные губы. – Вы как раз нетяжелый. Я тогда со страха и двух бы таких подняла.
– Значит, подсушили годы меня. Раньше-то, когда в кавалерии служил, на коня, бывало, сажусь, а он аж качнется.
Комиссар вынул из кармана белую расческу, привычным движением взбил пышные седые подусники. Сказал ворчливо:
– Полюбились немцам ноги мои. В ту войну осколком голень починили, теперь – пулей.
– Кость цела, – успокоила Полина. – Еще и танцевать будете.
– Не выйдет. Смолоду не умел, а теперь и подавно. Вот плясать – дело другое: хоть гопака, хоть так – поулошную, тут я еще и молодых затопчу, – усмехнулся он.
Потом Коротилов умолк надолго. Внимательно смотрел по сторонам, хмуря брови.
Машина ехала по знакомым Виктору местам. Вчера вечером он проходил здесь, и ничего тут не изменилось с тех пор. Только войск скопилось еще больше. Пехота, саперы, артиллеристы занимали рощи и перелески, обосновывались в селах и хуторах. Много было конных обозов: груженые повозки стояли рядами с задранными оглоблями.
Нигде не видно ни окопов, ни других укреплений. Никто не задерживал машины, не проверял, что за люди в них едут. Обстановка была тут слишком спокойной. Войска замаскировались от наблюдения с воздуха и отдыхали после стремительных маршей.
Там, где дорога проходила по краю леса, Коротилов остановил машину. Шофер и Виктор ссадили его на землю.
– Найдите, кто здесь командует, попросите ко мне, – распорядился комиссар.
