Климовских пытался возражать. Это с ним редко бывает. Голос у него тихий, говорит медленно, рассудительно, академически. Павлов, не терпящий противоречий, взорвался, матерно обругал начальника штаба. Вероятно, не в первый раз. Климовских мигал смущенно. Вид у него был жалкий.
Тот же день. 23.30. Отрывался; отправлял донесение в Москву – сейчас улетел самолет. Происходит что-то непонятное. Павлов «создает фронт». Войска из-под Молодечно там крупная группировка), стоящие на пути танков Гота, брошены по бездорожью на запад, на Лиду, в леса и болота, где немцы и не появлялись. Павлов считает, что с Готом оправится 13-я армия. Общая картина такова: немцы рвутся на восток по дорогам, а наши войска растягиваются по фронту, намереваясь сдерживать противника на полях и среди лесов.
Если правило связывает руки, надо рвать это правило. А Павлов не хочет или не может. Он уверен в сводах действиях, как всегда. Он считает, что три армии окружить невозможно. Немцы растянут силы и угробят сами себя. Когда говоришь с ним, начинаешь верить, что он прав, так действует его непоколебимая убежденность…
Коротилов, Полина и Виктор остановились в Барановичах, в маленьком домике на окраине города. Хозяйка, сорокалетняя женщина, одинокая и молчаливая, была рада постояльцам – страшно казалось ей в эти смутные дни в пустом доме.
Комиссар категорически отказался ложиться в госпиталь. Сам осмотрел рану, сказал:
– Заражения нет. Пуля – навылет. Отдохнем тут малость и поедем. Разыщем своих – в медсанбат схожу. Не время сейчас из игры выбывать.
Самочувствие Коротилова заметно улучшилось. Веселей смотрели глаза из-под кустистых бровей, с лица постепенно уходила бледность. Все было бы хорошо, только мучила Коротилова духота, – очень уж знойная стояла погода. Особенно жарко было 25 июня. Парило, как перед грозой. Вдали погромыхивало. Не хватало воздуха, трудно было дышать. Вялые, разморенные люди с надеждой смотрели на небо, ожидая увидеть тучи. Дождь принес бы прохладу. Но небо оставалось чистым, хотя громыханье усиливалось, долетало и с юга и с запада.
В полдень пронесся по городу слух: немцы подходят! На улицах поднялась суета, грузились машины и повозки, беженцы, остановившиеся было в Барановичах, двинулись дальше, на Минск. Комиссар послал Дьяконского с запиской к коменданту. В комендатуре Виктор сразу же понял, что пришел зря. Кого тут только не было: начальник банно-прачечного отряда, представители из госпиталя, из гороно, с завода, содержатели военных складов. Все просили транспорт. Комендант не отказывал: «Будут машины – поможем». Люди ждали.
«.Мертвое дело», – решил Виктор. На всякий случай вручил записку комиссара помощнику коменданта. Тот пробежал глазами, аккуратно положил бумажку на стол, даже разгладил ребром ладони.
– Пришлю.
– Когда?
– Завтра. В крайнем случае послезавтра. Помощник смотрел мимо Виктора воспаленными от бессонницы глазами и думал о чем-то другом. – Госпиталь мы не оставим, конечно, ни в коем случае.
– Полковой комиссар находится не в госпитале. В записке указан адрес.
– А? – не понял капитан. – Госпиталь в первую очередь. Так и передайте ему.
Виктор откозырял и ушел. Брел по улице, соображая, что делать. Машины едут переполненные. Здоровому втиснуться трудно, а раненому, который даже сидеть не может, и думать нечего. Один выход – искать повозку. И не в городе, а на шоссе, там больше беспорядка.
На одной из окраинных улиц увидел десятка полтора грузовиков. Они, поломав заборы, заехали во дворы, стояли под деревьями, прижавшись к стенам домов с теневой стороны – прятались от самолетов. Под машинами спали красноармейцы, другие полоскались возле колодца, сидели в тени, курили. Ребята все были рослые, обмундирование добротное. И почему-то все не в пилотках, а в серых буденовках с острыми шишками, с большими красными звездами. В Бресте буденовки носили одно время курсанты полковой школы. Виктор заинтересовался, подошел справиться.
– Из Минска мы, – неохотно ответил ему босой боец, сидевший на земле. Рядом на частоколе сушились портянки.
– А что эта форма на вас, будто прямо с деникинского фронта прибыли. Курсанты?
– Училище…
– Пехотное?
– Нет, церковно-приходское.
– Значит, богу Молиться едете? – повеселел Виктор, любивший острые разговоры. – Не опоздайте, служба полным ходом идет. Только в аптеку забеги, пока время есть.
– Нам индивидуальные пакеты дали.
– Клеенку кули. Знаешь, детскую. На всякий случай, там ведь стреляют…
Довольный, зашагал было дальше, но вспомнил, что в Минском училище занимается Пашка..
– Эй, товарищ, не дуйся, сам ведь начал… Ты Ракохруста… такого не знаешь? Павлом зовут.
– Да я не дуюсь, – ответил курсант и объяснил: – Гвоздь, собака, у меня в сапоге. Ну, как я пешком-то пойду? А про Пашку ты во второй роте спроси. Там, – показал он рукой.
Виктор побежал: это было здорово – встретить здесь земляка. Забыл споры-раздоры, не до них в такой обстановке. А тут – однокашник, с восьмого класса вместе учились.
Ракохруста увидел возле колодца. Сзади схватил его за плечи, крутнул к себе.
– Здорово, чертушка!
– Витька-а! – У Ракохруста поползли вверх мясистые уши, приоткрылся рот, наполненный крупными, квадратными зубами. – Га! Откуда ты вывернулся?
