Виктор довольно быстро разыскал командира воинской части. Им оказался майор с кучерявой каштановой бородкой. Майор лежал на расстеленной плащ-палатке и играл в шашки один против двух капитанов.
– А почему полковой комиссар сам не пришел сюда? – спросил он, выслушав младшего сержанта.
– Полковой комиссар ранен.
– С фронта, значит? – Майор переглянулся с капитанами, вскочил, чуть коснувшись руками земли, поправил на поясе кобуру пистолета. – Ну, пошли.
Коротилов ждал их, примостившись на пне, вытянув больную ногу. Седой, осунувшийся и побледневший от потери крови и тряской дороги, с заострившимся носом и сухими губами, он выглядел очень старым. Майор, извинившись, попросил его предъявить документы. Комиссар показал, спросил нетерпеливо:
– Известно вам, где противник?
Майор пожал плечами:
– Проезжала тут ремонтная летучка из 30-й танковой дивизии. Говорили – бои у Пружан.
Коротилов исподлобья смотрел на него. Произнес излишне спокойно, явно сдерживая себя:
– У Пружан дрались вчера. Дайте карту. Вот. Нынче утром немцы взяли Березу Картузскую. Три часа назад их передовые части завязали бой у моста через Щару. (У майора открылся рот, будто отвалилась нижняя челюсть под тяжестью бороды). Вот так, я сам видел их! – Коротилов сорвался на крик. – Какого черта вы стоите тут? Где ваша разведка? Где ваша оборона? Немцы могут подойти через два часа, через час! А вы? Сало копите?! На травке валяетесь!
Оба капитана застыли, вытянув руки по швам.
– Мне приказано ждать указаний, – невнятно ответил майор. – Я не предполагал…
– На войне надо знать, а не предполагать. Вы вообще-то поняли, что идет война? Или нет еще? С кем имеете связь?
– Со штабом дивизии.
– Немедленно сообщите о подходе противника. Немедленно пошлите разведку. Разверните сильный заслон, – разгорячившийся Коротилов вскочил с пня и пошатнулся, сквозь стиснутые зубы вырвался стон.
Дьяконский сзади подхватил комиссара под мышки. От машины бежали шофер и Полина.
– Врач у вас есть? – крикнула она майору.
– Сейчас пришлю.
– С носилками.
– Ничего не надо, – тихо, кривясь от боли, сказал Коротилов. – Едем в Барановичи.
Майор что-то шепнул Полине и поспешно ушел вместе с капитанами. Капитаны срывались на бег, и Виктор подумал, что играть в шашки им долго теперь не придется.
– Ай-ай-ай, – мягко говорила Полина, перевязывая рану. – Какой же вы неосторожный. Нельзя так!
– Можно! – сказал Коротилов. – Можно и нужно! Кричать нужно, тревогу бить, раскачивать чертей этих! Немцы стеной прут, а у них – олимпийское спокойствие, – и, погладив растрепанные волосы Полины, стоявшей возле него на коленям, добавил тихо: – А тебе еще раз спасибо, дочка.
Перед отъездом из Москвы полковник Порошин выкроил полчаса, чтобы забежать домой. Быстро побрился, на скорую руку помылся в ванне. Вместо хромовых сапог надел яловые.
Порывшись в письменном столе, он порвал ненужные бумаги. Сложил стопкой дневники. Накопилось их много, почти два десятка толстых тетрадей. Это была единственная ценность, имевшаяся у Порошина. Иногда подумывал он о том, чтобы со временем создать книгу на основе своих записей, рассказать о трудном времени, о пути, который прошел шахтер, и, конечно, об армии, которая росла на его глазах, которой отдал он свои лучшие годы…
Прохор Севостьянович связал дневники бечевкой, запер их в железном ящике. Отнес ключи одинокой старушке, жившей в его квартире на правах экономки, и попросил: «Ящик берегите пуще всего. А если что случится со мной, отдайте Ермакову. Или дочери его – Неле».
Пожал старушке руку и ушел, унося с собой в маленьком чемоданчике полотенце, мыльницу, зубную щетку, бритвенный прибор и чистую тетрадь. Предыдущую оставил исписанную наполовину. Не хотел возить с собой память о мирных днях. Знал: немцы – это очень серьезно. Прошлое оборвалось, Нужно было начинать с первой страницы.
24 июня 1941 года. Утро.
Вчера на самолете У-2 прибыл в штаб Западного фронта с пакетом. Остаюсь для связи до особого распоряжения.
Обстановка сложная. В полосе фронта действуют три армии: 10, 4 и 3-я. Связь с ними – от случая к случаю. Неизвестность парализует работу. Я, по существу, праздный наблюдатель. Бездействие выматывает нервы. Потому взялся за дневник, хочу сосредоточиться и подумать. Это – моя девятнадцатая тетрадь. Сотня, а то и больше чистых страниц. Листаю и думаю: что напишут на них начавшиеся теперь события?
Здесь, знакомясь с положением дел, вижу, как велики были наши просчеты. И беспечность. Раньше недостатки скрыты были внешним благополучием. А сейчас все прорехи зияют, колют глаза.
Трудно найти в истории случай, когда войска е первый день войны оказались бы в таком тяжелом положении. Вот он, Западный фронт. Подавляющее большинство дивизий возле границы содержалось по штатам мир-1 ного времени. Их нужно было пополнять и развертывать, прежде чем вводить в бой. Но дивизии с первого дня – в полосе военных действий.
Все началось не так, как надо, совсем не так. Утром 22 июня, когда пехота противника уже перешла
