Собрание

Там что-то будто вдруг вскипает,
Оттуда с шумом, плеском, пеньем
Всплывает лешая русалка,
На мир посмотрит — и обратно
Несется вниз в жерло глухое.

И я кругами там ходила,
Как кот прозрачный и ученый,
И думала: сей дуб есть образ
Безумца, пифии, пророка.

декабрь 1994

ТОРГОВКА

У ног Обводного канала
Она баранкой торговала.

В ее лице (их было целых три) —
Одно белело круглое, как рама,
Другое из него одутло выступало,
А третье — просто пятачок,
Бутон или густой цветок.

Который не приманит никогда
Пылящих мимо насекомых,
И полувдвинутой трубой
Смотрела в окна незнакомых,
В закатное нагое солнце,
Пот утирая полотенцем.

1994

ЗАРУБЛЕННЫЙ СВЯЩЕННИК

В церковь старушка спешит
(Непременно надо согбенную),
Ворона кричит через размокший снег,
Со слезой радуется
Здешний навек человек.
Тает в углу мертвец
С молитвой, ко лбу прилипшей,
Может, впечатается в кость
И отпрянут духи под крышкой.
Священник, погибший при начале конца,
Похожий на Люцифера и Отца,
Немного светский и слишком деятельный,
Но избранный в жертву (назло чертям?),
Может, кровью своею — верите ли? —
Пропитает ворону, старушку и храм.
Снег не просыплется больше в юдоль,
Разве снизу пойдет — от земли — в январе?
Наша скоро утихнет боль,
Но выступит соль на топоре.

1992

ЗАБРОШЕННАЯ ИЗБУШКА

Печален старичок, допив настой на травке,
И думает коту, лежащему на лавке:

Ты знаешь, деточка, зверек пушистый,
Что вечер настает февральский, скорый, мглистый?

Что все давно недвижны, кто помнили о нас,
Забудем же и мы их в ночной и снежный час. —

Последняя чекушка допита, и теперь
Заклеена морозом, насмерть зальдела дверь,