про себя подумала: «Ты принял снадобье монаха, а я — монахинь. Теперь мне наверняка улыбнется счастье».
Симэнь давно не навещал Юэнян, и ему особенно захотелось доставить ей удовольствие. Они легли. Ночь прошла в утехах любви. Они проспали до самого обеда.
— Помнишь, Старшая спрашивала, когда будет день жэнь-цзы? — обращаясь к Юйлоу, сплетничала тем временем Цзиньлянь. — Это она про счастливый день узнавала, чтобы мужа на ночь заманить. Видишь, так оно и вышло.
— Да будет уж тебе! — засмеялась Юйлоу.
Появился Симэнь, и Цзиньлянь остановила его.
— Кто это так рано ложится и до самого обеда нежится, а? — говорила она. — Смотри, солнце уж к заходу готовится. А ты куда спешишь?
Своим заигрыванием Цзиньлянь распалила Симэня. Он будто не замечал Юйлоу, и она пошла к себе. А Симэнь и Цзиньлянь подходили все ближе к кровати, пока не легли, отдавшись утехам.
Чуньмэй подала кушанья, и они сели за стол, но не о том пойдет речь.
Юэнян два дня не навещала Гуаньгэ — с тех пор, как услыхала, что про нее наговаривает Цзиньлянь. И вот, в ее покоях неожиданно появилась Пинъэр.
— Ребенок день и ночь плачет, — начала она. — Озноб его замучил. Не знаю, что и делать.
— Сложа руки не сиди! — советовала Юэнян. — Возожги благовония, помолись о здравии младенца. А то закажи молебен с принесением благодарственных жертв. Все немного полегчает.
— В прошлый раз, когда у младенца был жар, я обреклась отслужить молебен Духу-покровителю городских стен и Духу земли,[780] — говорила Пинъэр. — Вот теперь и надо исполнить обет.
— Вот-вот, — поддержала ее Юэнян. — Только прежде посоветуйся со старой Лю. Что она скажет.
Пинъэр хотела было идти.
— Почему я, думаешь, не заходила проведать Гуаньгэ, а? — спросила Юэнян. — В прошлый раз выхожу я от тебя и у ширмы в крытой галерее слышу такой о себе разговор Пань Цзиньлянь с Мэн Юйлоу: «Сама, — говорит Цзиньлянь, — своего сына не заимела, а теперь к чужому подлизывается». Такое она наговорила, что я целый день сама не своя ходила. Даже аппетит пропал.
— Вот негодница, смутьянка! — возмущалась Пинъэр. — Я вам так благодарна за вашу заботу, а что она влезает, воду мутит?
— Ты это про себя помни, а ей, смотри, ни звука! — предостерегла Юэнян.
— Разумеется! — заверила ее Пинъэр. — То-то мне Инчунь рассказывала: выходит, говорит, матушка, а Цзиньлянь с Юйлоу стоят и судачат. Потом, говорит, меня увидали и сделали вид, будто кота ищут.
Пока они говорили, в комнату вбежала запыхавшаяся Инчунь.
— Матушка, скорей! — крикнула она. — У Гуаньгэ глазки закатились, изо рта пена пошла.
Ошеломленная Пинъэр слова вымолвить не могла. Насупив брови, едва сдерживая слезы, она бросилась к себе. Юэнян послала Сяоюй сказать Симэню.
Кормилица Жуи сидела белая, как полотно. Не успели оглянуться, как появился Симэнь. Взглянув на полуживого сына, отец тоже всполошился.
— Беда! — воскликнул Симэнь. — Что с ним? Почему так плохо смотрите? Доведут ребенка, потом меня зовут. Что теперь делать? — Указывая пальцем на Жуи, Симэнь продолжал: — Ты ж кормилица! Как же ты смотришь за ребенком, а? Если что случится, я из тебя отбивную сделаю. Так и знай!
Испуганная Жуи не решилась и рта открыть. Слезы брызнули у нее из глаз.
Пинъэр тихо плакала.
— Слезами сыну не поможешь! — говорил Симэнь. — Надо будет позвать гадателя Ши Нагревателя черепах. Пусть прокалит черепаший панцирь и определит счастливые и несчастливые линии,[781] а там посмотрим.
Симэнь позвал Шутуна, вручил ему визитную карточку и велел тотчас же привести гадателя Ши Нагревателя черепах.
Появился гадатель. Пока Чэнь Цзинцзи угощал его чаем, Циньтун с Дайанем зажгли свечи и благовония, припасли ковш чистой воды и приготовили стол.
Вышел Симэнь. Гадатель с черепашьим панцирем в руках, воздев очи к Небу, сотворил молитву, поклонился хозяину и вошел в залу. Там он положил черепаший панцирь на стол, обеими руками умастил его снадобьем и поджег, а сам выпил еще чашку чаю. Симэнь сидел рядом. Послышался треск. Гадатель взглянул на панцирь, немного постоял и продолжал молчать.
— Добро или зло предвещает? — поинтересовался Симэнь.
— А в чем дело? — спросил гадатель.
— Сын у меня младенец болеет, — отвечал Симэнь. — Что же предвещают знаки великого символа? [782]
— Великий символ ныне не предвещает ничего страшного, — отвечал гадатель. — Правда, и в грядущем недуг будет не раз повторяться. Излечить полностью не удастся. Когда родители гадают о своих детях, черты, символизирующие потомство, не должны быть смутными. Вот можно видеть, как черты Красной птицы.[783] символизируют великое движение. Стало быть, предрекают поклонение духам в красном облачении, Духу-покровителю городских стен и иже с ними. Надо будет забить и принести им в жертву свинью и барана. Потом возьмите три чашки похлебки и вареного риса, мужскую и женскую фигурки вредоносов, поместите их в плетеную ладью и пустите на юг[784]
Симэнь вышел проводить гадателя и дал ему цянь серебра. Тот долго рассыпался в благодарностях, угодливо изогнувшись, как креветка, и ушел.
Симэнь направился к Пинъэр.
— Гадатель Ши Нагреватель черепах вещал, — начал Симэнь, — что, согласно великому символу, недуг будет и дальше мучить младенца. Чтобы предотвратить повторные приступы, надо принести жертвы почтенному Духу-покровителю городских стен.
— Я давно обрекалась, — говорила Пинъэр, — да от ребенка не отойдешь. Так до сих пор и не исполнила обет.
— Вот и исполни, — заключил Симэнь и кликнул Дайаня. — Ступай и позови Цяня Слюнявого, возжигателя жертвенных денег.
Дайань пошел за Цянем, а Симэнь остался у Пинъэр.
— Сынок! — причитала Пинъэр, наклонившись над Гуаньгэ. — Я ради тебя устрою жертвоприношение духам, а полегчает, возблагодарю Небо и Землю.
И что бы вы думали?! Гуаньгэ закрыл глазки и, склонив головку, заснул.
— Вот странно! — воскликнула Пинъэр. — Только я решила духам жертвы принести во здравие Гуаньгэ, он и успокоился.
У Симэня будто камень от сердца отвалило. Юэнян тоже сильно обрадовалась и послала Циньтуна за старой Лю.
Старуха Лю, сильно ковыляя, чуть не бегом бросилась к младенцу. Симэнь ей не слишком-то поверил, но кого ни позовешь ради любви к сыну.
Старуха первым делом зашла в кухню и принялась ощупывать очаг.
— Видно, спятила старуха, — засмеялась Инчунь. — Ей бы ребенка осмотреть, а она в печь полезла.
— Много ты, рабское отродье, понимаешь! — заругалась на нее старуха. — Держи уж лучше язык за зубами! Я, посчитай-ка, на сколько годов старше тебя, а? А что ни год — триста шестьдесят дней будет. Нечисть, ее и на дороге остерегаться подобает, а уж в трубу-то она первым делом забирается.
Инчунь передразнила старуху, но тут ее окликнула Пинъэр, и ей пришлось вести ворожею в спальню. Лю отвесила земной поклон, Симэнь вышел из спальни, чтобы послать Дайаня купить свинью и барана для принесения жертв.
— Поправился наследник? — спросила старуха.
— Какое там! — воскликнула Пинъэр. — Вот и пригласили тебя посоветоваться.
