Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

батюшка, письмо.

Они отвесили земные поклоны.

— Встаньте! — подняв руку, сказал Симэнь и начал расспрашивать о Мяо Цине.

Он позвал Шутуна. Тот разрезал серебряными ножницами пакет и вынул бумагу. Симэнь стал читать приложение к письму. Между тем Мяо Сю с Мяо Ши, продолжая стоять на коленях, протянули подарки.

— Примите, батюшка, знаки почтения от нашего господина, — сказали они.

Симэнь очень обрадовался и распорядился, чтобы Дайань убрал подношения, а слугам велел встать.

— Мы ведь встретились за тысячи ли от дому, — говорил он. — И представьте, какое родство душ, какая привязанность! Пообещал певцов подарить, — и разговор-то за чаркой вина зашел, — я уж забыл давным-давно, а ваш почтенный хозяин помнит. Я-то все жалел, что в спешке не успел с ним проститься. Да, обет дороже денег. Говорят, умели в старину дружить, да и то называют только Фана и Чжана.[834] О них добрая молва живет, будто они друг за другом за тысячу ли ходили. Вот и ваш хозяин из таких редких друзей.

Так Симэнь на все лады расхваливал и благодарил Мяо Цина.

— Хозяин приказал нам служить у вас, батюшка, — говорили, приблизившись и отвешивая земные поклоны, певцы. — Не будьте к нам слишком строги, батюшка, умоляем вас!

Симэнь посмотрел на подростков-певцов, чистых и стройных. Они были действительно хороши собой. Уступая, быть может, разодетым женам Симэня, певцы затмили бы любую служанку, привыкшую блистать обрамленной алыми губами белизною зубов. Симэнь велел устроить в передней зале угощение. Было отдано распоряжение, чтобы с ответным письмом Мяо Цину отправили щедрые дары — шелка и украшения. Для ожидавших в кабинете певцов готовили комнаты.

Прослышав о певцах, Ин Боцзюэ и остальные друзья поспешили к Симэню, и тот велел Дайаню накрывать стол на восемь персон. На устроенный по этому случаю пир к гостям вышли певцы и, ударив в кастаньеты, запели на мотив «Вешних вод»:

Грушевый сал распустился с улыбкой,
Ива кудрявой не гнет головы,
Чайные розы в цветении зыбком
Чают дождаться бутонов айвы.[835]

На мотив «Остановив коня, внимаю»:

Заросшие тропинки,
Заглохшие плетни.
Нестройные травинки,
И смолкли соловьи.
Дождливой паутинкой
Опутан сонный сад,
На мостике с горбинкой
Дробинки наугад.
А шмель забыл багряной
Гвоздики аромат,
Не пьет нектар медвяный —
Промок его наряд.
Стою я на террасе,
Вздыхаю у перил.
О, как непрочно счастье —
Любимый разлюбил.

На мотивы «Опустился дикий гусь» и «Победной песни»:

Вот нахмурила Си Ши
зимородки-брови,
Затаила чудный лик —
в яшмовом покрове.
Красноперый козодой
плачет в сизой дымке
И роняет на цветы
жемчуга-слезинки.
Вдруг на солнце засверкал
шляпы светлый глянец,
И подвески закружил
искрометный танец.
Как цветочная пыльца
шпилек ароматы
Плавно реют у крыльца
расписной палаты.[836]
Прекрасное тронешь —
в грязи замараешь.
В пучину залезешь —
всех рыб распугаешь.
Пичуга влетела —
от страсти пьяна.
Лишь мне нет опоры —
тоскую одна.

— Да, в самом деле вы чудесно поете! — сказал, кивая головой Симэнь.

— Нас обучали и коротким романсам, — говорили, кланяясь, певцы. — Мы Вам сейчас споем, батюшка.

— Очень хорошо! Спойте! — попросил Симэнь.

Певцы запели:

Вот шелка кусок белоснежного
На раме тугой растянул,
Взял кисть и на поле безбрежное
Великий художник взглянул:
Там травы баюкают нежные
В рассветной сиреневой мгле,
Телята желтеют потешные.
А на раздобревшем воле,
Листая потертую книжицу,