Мне было, должно быть, года три, ему — лет пять, мы уж вместе сластями лакомились. Никаких ссор меж нами никогда не случалось. Потом подросли, пошли учиться. Учитель бывало только скажет: «Вот Ин Второй да Шуй — самые мои способные и сообразительные ученики. Далеко пойдут!» Потом сочинения писали, и опять вместе. — чтоб зависть там как я друг к другу — никогда этого не было. Мы целыми днями не разлучались, а то и спали рядом. Когда же мы начали покрывать голову сеткой и наступило совершеннолетие, совсем закадычными друзьями стали. — всем-то мы друг на друг похожи — ну как есть братья родные. Да нам ли форму там какую-то соблюдать?! Вот он романс и прислал. Я, между прочим, сперва тоже недоумевал, а потом рассудил. Мы ведь самые близкие друзья, чего ж особенного! А романс неплохой, с изюминкой, правда? Ты, брат, мне кажется, смысл не уловил. Слушай первую строку: «Я брату Ину шлю письмо». Это вроде вступления. «Тоски о нем оно полно» Как будто обыкновенная вежливость, но выражена кратко и вместе с тем изящно. Скажешь, плохо? А вот третья строка: «В семье все живы и здоровы». Дома, мол, ничего особенного не случилось. Ну а дальше идет самый смак.
— А как бы ты истолковал следующие строки? — спросил Симэнь.
— Вот то-то и есть! — воскликнул Боцзюэ. — Я тебе и говорю, самой сути ты и не понял. А она в шараде высказана. Тут голову поломать надо. «Я “хижину” поставлю в слово, а к ней “чиновника” прибавлю». Соедини оба знака — получится «место», правда? Выходит, если найдешь место учителя, прошу покорно меня порекомендовать. Потому дальше и следует: «И брату просьбою отправлю. Надеюсь на свою опору» Это он кисть свою с опорной балкой сравнивает. Стоит ему взять кисть, и сразу туман заполнит весь лист. Потому он и пишет: «Лишь кисть беру, как в ту же пору — в тумане облачном просторы» Теперь сам посуди: есть ли в романсе хоть единое лишнее слово? Всего несколько строк, а выражены сокровеннейшие помыслы. Прекрасно, не правда ли?
— Оставь его достоинства! — посоветовал Симэнь, выслушав похвалы. — Ты мне лучше скажи: есть у него что-нибудь серьезное? Хоть одну вещь показал бы.
— Его оды и романсы хранятся у меня дома, — говорил Боцзюэ. — Жаль, я с собой не захватил. А! Пришло на память одно его замечательное творение. Вот послушай:
Боцзюэ умолк.
— Брат Ин! — Симэнь хлопнул по столу и громко расхохотался. — И ты сравнил его ученостью с Бань Гу и Ян Сюном?[854]
— Его нравственные достоинства еще выше литературных, — продолжал Боцзюэ. — Хочешь расскажу?
— Ну, говори!
— В позапрошлом году жил он в учителях у советника Ли, — начал Боцзюэ. — Служанок этот советник держал не один десяток, и одна другой бойчее, красавицы как на подбор. Были у него и мальчики-слуги. Тоже собой хороши — только бы в наложники идти. Так вот. Прожил с ними рядом сюцай Шуй лет пять. Ему и мысли дурной в голову не приходило. Видят эти самые распущенные служанки да мальчики, что учитель в доме — ни дать ни взять мудрец, и давай его совращать, обнимают, ласкают. А сюцай Шуй — человек исключительно отзывчивый — сразу смягчился и попал им на удочку. За это его хозяин и выгнал. Потом по городу сплетни пошли: распутный, мол, такой-сякой. А он на самом деле не дрогнет, сядь к нему на колени красавица. Ты, брат, сам увидишь, когда пригласишь его. Будет с твоими служанками и слугами рядом спать и ничего не случится.
— Ну, раз его выгнали, стало быть, что-то было, — заметил Симэнь. — Хоть мы с тобой и большие друзья, разреши мне отклонить твое предложение. На днях мой друг Ни Гуйянь хотел порекомендовать мне сюцая Вэня. Погоди, с ним увижусь, потом и решим.
Хотите знать, что было потом, приходите в другой раз.
Глава пятьдесят седьмая
