— Мой час пока не пришел. Ступай! Здесь запах дурной. Со мной горничные побудут.
Симэню пришлось уступить ее настояниям.
— Как следует за матушкой глядите! — наказал он горничным и пошел в дальние покои к Юэнян.
Симэнь рассказал Юэнян о молебне со светильниками, который не предвещал ничего утешительного, и продолжал:
— Я только что от нее. Она еще довольно бодрая. Со мной поговорила. Может, Небо смилостивится. Авось, перетерпит муки и встанет.
— Да у нее глаза впали, губы запеклись, — говорила Юэнян. — Где там встанет! Это перед концом всегда легче становится. Вот она и разговорилась.
— За все эти годы обидела ли она кого в доме, а? Какая она была добрая! Слова дурного от нее ни разу не слыхал. Нет, ее смерти мне не пережить!
Симэнь опять заплакал. Юэнян тоже не сдержала слез, но не о том пойдет речь.
Пинъэр позвала Инчунь и Жуи.
— Помогите мне повернуться к стене, — сказала она. — А который час?
— Еще петухи не пропели, — отвечала Жуи. — Идет четвертая стража.
Инчунь подложила Пинъэр свежую подстилку и, повернув больную лицом к стене, поправила одеяло. Никто в эту ночь не смыкал глаз. Наконец улеглись тетушка Фэн и монахиня Ван. Потом горничные заперли дверь и, постлав прямо на полу у кровати Пинъэр тюфяк, тоже прилегли. Не прошло и половины стражи, как Сючунь с Инчунь крепко заснули. Пинъэр неожиданно встала с постели и начала будить Инчунь.
— За домом глядите! — наказывала она. — Я ухожу.
Инчунь с испугу вскочила. На столе догорала свеча. Пинъэр лежала лицом к стене. Горничная поднесла руку к ее лицу. Хозяйка не дышала.
Никто не знал, в котором часу испустила дух Пинъэр. Увы, не стало прекрасной души человека! Она ушла из мира и стала лишь дивным сном.
Да,
Инчунь тотчас же разбудила остальных и зажгла светильник. Пинъэр лежала бездыханной, а под ней была лужа крови. Поспешно бросились в дальние покои сказать Симэню. Хозяин и Юэнян торопливо вошли в спальню и скинули одеяло. Пинъэр лежала как живая. Тело было еще теплое. Она только что скончалась. Только грудь ее была затянута в красный шелк. Симэнь, невзирая на кровь, обнял ее и поцеловал.
— О моя дорогая, моя справедливая! — причитал он. — Как рано покинула меня ты, несчастная ты моя! Лучше б меня смерть взяла. Да и мне недолго осталось. Зачем жить напрасно?
Далеко разносились из спальни плач и причитания. Юэнян тоже не осушала глаз. Потом подошли Ли Цзяоэр, Мэн Юйлоу, Пань Цзиньлянь и Сунь Сюээ — весь дом — горничные, служанки и кормилица плачем своим сотрясали своды помещения.
— Кто знает, когда она скончалась, — говорила, обращаясь к Цзяоэр и Юйлоу, Юэнян. — А она до сих пор не одета.
— Она же еще теплая, — говорила Юйлоу. — Значит, вот только отошла. Надо обряжать, пока не остыла. Чего же ждать?!
Симэнь тем временем припал на колени и, склонившись над Пинъэр, продолжал причитать:
— Дорогая! Выпал ли тебе хоть день счастливый за три года, прожитых в моем доме?! Это я погубил тебя, и Небо покарало меня!
Слушала его Юэнян, и ей стало наконец не по себе.
— Вот разошелся! — упрекала она мужа. — Поплакал и отойди. А то совсем уж прильнул. Неужто забыл о запрете касаться мертвецов? А если дурной дух изо рта ее в тебя войдет? Что тогда будешь делать? Ей, говоришь, счастливых дней не выпало, а кому выпали? Человек умер — что светильник выгорел. Каждому свой срок назначен, так что как ни держи, не удержишь. Всем этот путь уготован. — Юэнян обернулась к Цзяоэр и Юйлоу и продолжала: — Пойдите принесите ключи. Надо будет одежду подобрать. Я сама погляжу, что подойдет. — Хозяйка взглянула на Цзиньлянь. — А пока давай причешем сестрицу.
— Положите ее в самых любимых ее нарядах, — посоветовал хозяйке Симэнь.
— Принесите новую ярко-красную накидку из узорного атласа, — наказывала хозяйка Цзяоэр и Юйлоу, — и бледно-зеленую юбку, отделанную золотом. Захватите ту сиреневую кофту, расшитую облаками и цветами, в которой она была у сватьюшки Цяо, и широкую бирюзовую юбку со шлейфом. Возьмите еще белую шелковую накидку и желтую юбку.
Инчунь взяла светильник, а Юйлоу ключи. Она отперла расположенный за спальней чулан, где на широкой кровати во втором позолоченном сундуке лежали только новые наряды. Они открыли крышку и долго рылись в сундуке, пока не нашли три комплекта одежд, также сшитую по фигуре лиловую шелковую накидку, белую шелковую юбку, белые шелковые чулки и вышитые штаны. Ли Цзяоэр взяла все в охапку и показала Юэнян, когда та с Цзиньлянь при свете лампы причесывала Пинъэр. Они украсили покойницу четырьмя золотыми шпильками и связали волосы черным с отливом, как ворона крыло, платком.
— Какого цвета туфли подойдут? — спросила Цзяоэр хозяйку, когда та управилась с прической.
— Знаю, сестрица любила ярко-красные туфельки на толстой белой подошве, отделанные золотом и зеленой бахромой, — говорила Цзиньлянь. — Она их и обувала раз два, не больше. Надо их найти.
— Нет, красные на тот свет не пойдут, — возражала Юэнян. — Не в геенну же огненную мы ее готовим! Лучше обуем ее в те лиловые с золотой отделкой на толстой подошве, в которых она у невестки за городом была. Они ведь тоже с зеленой бахромой.
Ли Цзяоэр пошла искать лиловые туфли. Она перерыла четыре небольших позолоченных сундука обуви, но отыскать среди больше чем сотни пар нужную ей так и не удалось.
— Они тут должны быть, — уверяла Инчунь. — Надеванные матушка сюда складывала.
Инчунь вышла из кухни спросить Сючунь.
— Помню, матушка как-то целый узел обуви положила в сундук на кухне, — сказала Сючунь.
Они открыли сундук, в котором лежал большой узел новых туфелек.
Все спешили обрядить покойницу. Симэнь послал в большую залу слуг, велел им снять со стен свитки картин и каллиграфических надписей и расставить экраны и ширмы. Потом слуги перенесли туда на широкой доске Пинъэр и положили на небольшой стол, подостлав под нее парчовый тюфяк. Усопшую накрыли бумажным покрывалом. Рядом на столике воскурили благовония и зажгли сопровождающий покойницу неугасимый светильник. К ней приставили двух подростков. Один должен был бить в гонг, а другой — возжигать жертвенную бумагу. Дайань был отправлен за геомантом Сюем.
Когда Юэнян кончила одевать Пинъэр и вышла, покои усопшей заперли, оставив только комнату с каном, где разместились горничные и кормилица. Лишившись хозяйки, в три ручья проливала слезы тетушка Фэн. Монахиня Ван, молясь за упокой души усопшей, бормотала псалмы из «Спасения обиженных чад», «Сердца премудрости просветленной», «Сурангама-сутры» и «Канона Исцелителя»,[1020] возглашала мантру Великоскорбящей о срединном пути[1021] и просила Путь указующего владыку бодхисаттв провести новопреставленную в царствие тьмы.
Симэнь, бия себя в грудь и гладя Пинъэр, продолжал с плачем причитать до тех пор, пока не сорвал голос.
— О моя добрая и справедливая! — повторял он.
Суматоха продолжалась вплоть до крика петухов, когда Дайань привел геоманта Сюя.[1022]
— Я глубоко опечален кончиной вашей почтенной супруги, — поклонившись Симэню, начал геомант. — Когда произошло несчастье?
— Уснула она в четвертую ночную стражу, — пояснял Симэнь. — После хлопот все крепко спали… Так что и сами не знаем точно, в котором часу.
