присоединились к остальным. Дайань пошел в дальние покои.
— Ну что? — говорил он Юэнян. — Не верили мне? А стоило только дяде Ину слово сказать, как батюшка кушанья велел приносить.
— Знаем мы тебя, арестантское твое отродье! — говорила Цзиньлянь. — Кто-кто, а ты-то уж нрав хозяйский раскусил. Сколько лет ему сводником служишь!
— Я с малых лет у батюшки в услужении, — отвечал Дайань. — Как же мне не знать хозяина!
— А кто там с батюшкой завтракает? — спросила Юэнян.
— Только что почтенные господа У пожаловали, — объяснял слуга. — Учитель Вэнь, дядя Ин, дядя Се, приказчик Хань и зятюшка. Восемь человек собралось.
— Позови зятюшку, — наказывала Юэнян. — Чего ему там делать?
— Но зятюшка уже за стол сел, — говорил Дайань.
— Пусть слуги кушанья подадут, — наказывала Юэнян. — А ты зятюшке рисового отвару принеси. Он ведь с утра ничего не ел.
— Какие, матушка, слуги? — спрашивал Дайань. — Кто оповещает о трауре, кто жертвенную бумагу возжигает, кто закупки делает. И Ван Цзина за погребальным гонгом к свату Чжану послали. Я один во всем доме остался.
— Ну, а Шутуна не можешь позвать? — говорила хозяйка. — Или он, рабское отродье, на кухню сходить считает для себя унизительным?
— Шутун и Хуатун к покойной матушке приставлены, — объяснял Дайань. — Один бьет в гонг, а другой возжигает благовония и жертвенную бумагу. Чуньхуна батюшка тоже отправил. Он с приказчиком Бэнем пошел шелк менять. Батюшка распорядился на траур взять по шесть цяней за кусок.
— По-моему, и за пять цяней вполне сошел бы, — заметила Юэнян. — К чему еще менять? Ну, нечего время тянуть! Возьми Хуатуна и скорей кушанья подавайте.
Дайань с Хуатуном расставили на большом столе блюда и чашки, и гости принялись за трапезу.
Появился Пинъань с визитной карточкой в руке.
— Его сиятельство господин Ся прислали три смены караула из управы, — объявил он. — Посыльный ждет ответа.
Симэнь пошел поглядеть караульных, а слуге велел наградить посыльного тремя цянями серебра и письменно поблагодарить Ся Лунси.
— Передай мою благодарность батюшке Ся, — наказал посыльному Симэнь, вручая ответную карточку.
После трапезы посуду убрали. Тут явился Лайбао с живописцем Ханем. Симэнь должным образом приветствовал художника.
— Простите, что побеспокоил вас, сударь, — начал Симэнь. — Мне хотелось бы иметь портрет усопшей.
— Понимаю, — отвечал Хань.
— Медлить нельзя, — заметил шурин У Старший. — Облик усопшей может исказиться.
— Не волнуйтесь! — заверил его художник. — Я напишу и не глядя на усопшую.
Они сели пить чай. Вошел Пинъань.
— Шурин Хуа Старший пожаловали из загорода, — объявил он.
Симэнь проводил Хуа Цзыю к усопшей, и оба заплакали. После поклонов шурин Хуа присоединился к остальным.
— В котором часу ее не стало? — спросил Хуа.
— Как раз в послеполуночный час чоу, — отвечал Симэнь. — Перед самой кончиной мы с ней долго разговаривали. Только горничные забылись, она испустила дух.
Слуга художника взял в руки палитру. Хань стал доставать из рукава кисти и краски.
— Пора бы вам, зятюшка, писать портрет, — сказал Хуа Цзыю.
— Непременно! — воскликнул Симэнь. — Я так ее любил! Обязательно надо сохранить на память ее образ.
Хозяин распорядился, чтобы жены удалились из залы, и, когда подняли полог, ввел к покойнице художника, шурина Хуа Старшего и остальных. Живописец приоткрыл покров, окропил святою водой голову, руки и ноги покойной и сосредоточил на ней свой взор. Ли Пинъэр была покрыта черным платком. Несмотря на длительный недуг, она лежала как живая. Выражение бледного лица нисколько не изменилось, а губы, казалось, чуть-чуть алели. Симэнь не мог удержаться и зарыдал.
Лайбао с Циньтуном держали палитру и краски. Хань сразу же уловил черты усопшей, и гости, окружив художника плотным кольцом, следили за каждым его мазком.
— Сейчас у нее болезненный вид, — говорил Боцзюэ. — Поглядели бы вы, сударь, какая она была в добром здравии. Полная, интересная — словом, красавица!
— Вы мне не говорите, почтеннейший, — отозвался живописец. — Я хорошо помню сударыню. — Хань обернулся к Симэню: — Позвольте вас спросить. Это ведь та самая сударыня, которую я имел удовольствие лицезреть первого дня в пятой луне на молитве в храме Бога Восточной горы?
— Она самая, — отвечал Симэнь. — Тогда она была совсем здоровой. Прошу вас, сударь, вложить весь талант. Я б хотел иметь большой портрет-свиток в рост и поясной. Его я повесил бы рядом с поминальной дщицей. Я одарю вас, сударь, куском атласа и десятью лянами серебра.
— Постараюсь, почтеннейший сударь, сделаю все, что только могу, — заверил его Хань.
Немного погодя поясной портрет был готов. Да, с портрета глядела красавица, нефритовое изваянье, прелестный и нежнейший цветок, источающий дивное благоухание. Художник показал его собравшимся. Симэнь полюбовался портретом и велел Дайаню показать его хозяйкам в дальних покоях.
— Что они скажут, — говорил он. — Если что не так, можно будет исправить.
Дайань унес портрет.
— Батюшка просит посмотреть портрет матушки Шестой, — обратился он к Юэнян. — Может, подправить? Живописец Хань ждет.
— Это что еще за затея? — удивилась Юэнян. — Где теперь умершая, никому не известно. А тут портрет пишут.
— А где у нее дети? — вставила Цзиньлянь. — Кто ж портрету и поклоняться-то будет? Тогда пусть и нас всех нарисует, когда на тот свет пойдем.
Портрет заинтересовал Мэн Юйлоу и Ли Цзяоэр.
— Матушка, поглядите-ка! — говорили они. — Сестрица Ли как живая. Она в добром здравии такая была. И как одета! Только губы слишком тонкие вышли.
— И левая бровь низковата, — заметила Юэнян. — Уголки бровей у нее были больше изогнуты. Но как все-таки живописец верно воспроизвел сестрицу!
— Он матушку в храме видел, вот и написал по памяти, — объяснил Дайань.
Тут вошел Ван Цзин.
— Батюшка Цяо пожаловали, — объявил он. — Просят портрет показать.
Дайань понес портрет в переднюю постройку.
— Губы, говорят, слишком тонкие получились, — сказал он художнику. — И левая бровь низковата, а уголки бровей должны быть больше загнуты.
— Это пустяки! — воскликнул Хань и тотчас же подправил губы и брови.
— Прекрасный портрет! Сватьюшка как живая! — говорил сват Цяо. — Только дыханья не хватает.
Симэнь остался доволен и во время угощения живописца поднес ему три чарки вина. На лаковом подносе Ханю вынесли кусок атласу и десять лянов серебра.
— Я попросил бы вас побыстрее завершить поясной портрет, чтобы повесить у гроба, — наказывал художнику Симэнь, — а большой — к похоронам. Сделайте оба портрета на цветастом набивном шелку зеленого цвета. Украсьте прическу диадемой, жемчугами и перьями зимородка. Оденьте в отделанную золотом ярко-красную накидку и цветастую юбку. А наконечники на валиках обоих слитков поставьте из слоновой кости.
— Все будет сделано как полагается, — заверил Симэня живописец и, взяв серебро, откланялся. За ним шел с палитрой молоденький слуга.
