Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

— А ты чего тут торчишь весь день? — говорила хозяйка. — Где твое место? Ступай за моими покоями больше присматривай!

— Туда молодая госпожа только что пошла, — отвечала Сяоюй. — И матери наставницы там.

— Сукины дети! — ругалась Юэнян. — Нельзя вас на представление пускать! Непременно какой- нибудь фортель да выкинете.

При появлении Юэнян Чуньмэй тотчас же встала.

— Все они, матушка, одного поля ягоды, — говорила Чуньмэй. — Носятся как угорелые. Для них никаких приличий будто и не существует. А то пойдут улыбаться да хихикать при посторонних.

Юэнян приструнила горничных и вернулась на свое место.

Первыми откланялись сват Цяо и сюцай Ни. За ними стали собираться свояк Шэнь, лекарь Жэнь и свояк Хань, но их удержал Боцзюэ.

— Хозяин! Уговори же господ, прошу тебя! — обратился он к Симэню. — Мы всего лишь друзья твои и то не решаемся расходиться, а тут родные уходят. Свояк Шэнь, вы ведь рядом живете. А вам, господа, — обратился Боцзюэ к своякам и лекарю, — тоже не следовало бы торопиться, хотя вы и живете за городской стеной. В третью ночную стражу городские ворота все равно заперты. Посидите, господа! Актеры не все еще показали.

Симэнь велел слугам принести четыре жбана с вином феи Магу. [1050]

— Господа, нельзя ж их оставить без внимания! — воскликнул Симэнь, когда слуги внесли жбан и поставили перед шурином У Старшим большой кубок. — Всякий, кто встанет из-за стола, да будет наказан старшим из нас этой чарой.

Все уселись на свои места. Симэнь велел Шутуну попросить актеров сыграть самые волнующие сцены пьесы.

Немного погодя ударили в барабаны и кастаньеты. Вышел актер и спросил Симэня:

— Разрешите спеть сцену с вручением портрета?

— Пойте любую, — говорил Симэнь. — Лишь бы за душу хватало.

Героиня Юйсяо запела арию. Когда она дошла до слов «Да, в этой жизни не встретиться нам больше, поэтому я шлю тебе портрет», Симэню представилась больная Пинъэр, и он, расчувствовавшись, проронил слезу. Когда он вынул из рукава платок, чтобы вытереть слезы, это заметила из-за занавески неусыпная Цзиньлянь.

— Матушка, вы только взгляните на него! — указывая пальцем на Симэня, говорила она Юэнян. — Вот негодяй! Напился, а теперь нюни распускает.

— С твоим-то умом, сестрица, следовало бы знать, что музыка воссоздает грусть и радость, разлуку и встречу, — заметила Юйлоу. — Увидишь седло, вспомнишь павшего коня. Ему сцена, должно быть, напомнила почившую, вот он и прослезился.

— Не верю я этим слезам, — говорила Цзиньлянь. — Плакать над игрою лицедеев, по-моему, одно притворство. Не поверю никому, пока сама не заплачу.

— Потише, сестрица, — урезонила ее Юэнян. — Дай послушать!

— Понять не могу, — обратилась к хозяйке Юйлоу, — почему сестрица Шестая у нас такая ворчунья?

Когда сцена окончилась, пробили пятую стражу и гости разом стали откланиваться. Симэнь хотел было их удержать и взял в руку большой кубок, но ему все же пришлось проводить их за ворота.

Симэнь обождал, пока убрали посуду, и велел актерам оставить костюмы.

— Завтра их сиятельства Лю и Сюэ прибудут, — объяснял он. — Опять играть придется.

После угощенья актеры ушли. За ними последовали и четверо во главе с Ли Мином, но не о том пойдет речь.

Забрезжил рассвет. Симэнь удалился на ночлег в дальние покои.

Да,

Сколько холодных дней впереди
злая судьбина сулит?
Много ль туманных утренних зорь
встретить еще предстоит?

Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.

Глава шестьдесят четвертая

Юйсяо на коленях вымаливает прощение у Пань Цзиньлянь. Чины уголовной управы приносят жертвы перед гробом наложницы богача

Едва любовь к тебе пришла,
как уж расстаться с ней пора.
Что толку полог поднимать
и вглядываться до утра!
Всему наступит свой конец:
иссякнет шелкопряда нить,
Свече последнюю слезу
вот-вот придется уронить.
Злой ураган разъединит
с подругой феникса стеной,
И яшма нежная навек
переселится в мир иной.
Красой Си Ши не насладясь,
услышишь петушиный крик,
Прохладой утренней пахнет,
и потускнеет лунный лик.

Итак, когда гости разошлись, запели петухи. Симэнь удалился на покой, а Дайань, прихватив кувшин вина и закусок, направился в лавку, где собирался трапезничать с приказчиком Фу и Чэнь Цзинцзи. Но у старого Фу не было желания пить в такой поздний час. Он стал разбирать постель и вскоре лег на кане.

— Вы уж с Пинъанем выпейте, — говорил он. — А зятя Чэня не стоит ждать. Не придет он, наверно.

Дайань зажег на прилавке свечу и кликнул Пинъаня. Они пили чарку за чаркой, и немного погодя закусок как и не бывало. Когда посуду убрали, Пинъань ушел обратно в приворотную сторожку. Дайань запер двери и лег на кан рядом с приказчиком Фу.

Старику не спалось, и он заговорил.

— Гляди, матушку Шестую в какой гроб положили! Панихиды служат, богатые похороны готовят. Какие почести, а!

— Богатая она, вот и почести, — отвечал Дайань. — Только пожить не пришлось. А то, что батюшка тратится, так это он не своими же деньгами сорит. Матушка Шестая, по правде тебе сказать, такое богатство в дом принесла! Я-то уж знаю. Про серебро и говорить не приходится. Сколько у нее одного