все четверо детей,[1398] А в спальне западной жена — сударыня Хуан Душистой вымылась водой, оделась без затей. На запад обратясь, жгла в спальне фимиам, Молилась вечером и утром И свитки драгоценные учила там, Алмазную читала сутру. Твердить каноны не закончила она, Как фимиам растаял вдруг: Ее молитва Будде так чиста, сильна, Что небосвод пронзает звук. Достигло Слово райских сфер и адских врат, И свет волшебный ослепил. Увидев, царь Яньло[1399] был несказанно рад И лик свой царственный явил. Ужель в подлунном мире,[1400] средь страстей и бед Буддийский патриарх возрос? Призвал он двух судей загробных на совет И учинить велел допрос. «Владыка мудрый», — говорит судья в ответ, — Сей голос, он из Наньхуа, Над Цаочжоу воссиял небесный свет Молитвой госпожи Хуан. Познанья праведницы этой глубоки, Одета скромно, пост блюдет, Творит добро, ее свершенья велики — Им радуется небосвод.[1401] Поет, словно «Алмазную сутру»:
Сердце бешено забилось у Яньло от этих слов, И два демона сбежались на его поспешный зов. Их направил к дому Чжао, под его достойный кров. Там Хуан читала сутры, осветив в ночи альков. Вдруг увидела: пред нею двое отроков — послов. Декламирует:
Один — это добрый посланец небес, Другой — злобный якша, молоденький бес.[1402] Хуан прервала свое чтение в миг, К гостям обращен ее праведный лик. «От дома какого к слуге недостойной Пришли вы?» — «Сударыня, будьте спокойны, Не вашей семьи драгоценной родня, Из царства теней к вам послали меня. Зовет тебя, матушка, мудрый Яньло, От сутр, что читаешь ты, в небе светло.» От слов этих мигом сковал ее страх, К ним с просьбой она на дрожащих устах. «С фамилией той же и с той же судьбой Другую возьмите к Яньло вы с собой. Готова на сотни милльонов смертей, Но как я сиротами брошу детей?! Ведь доченьке старшей лишь девять годков, А младшей-то шесть!.. Как оставить мне кров?! Сынку малолетнему — три миновало, Его берегла и ласкала так мало! Отпустите если, то жизни по гроб Усерднее буду творить я добро!» Ей отроки молвили из темноты: «Кто помнит “Алмазную сутру”, как ты?!» Добрый и злой отроки, слушавшие мольбы праведной Хуан, никак не могли взять ее с собой. До того сильно любила она деток своих, что не в силах была с ними расстаться. Торопить ее стали отроки: «Матушка добрая, смерть возьмет тебя в третью ночную стражу,[1403] не отложить даже до четвертой. Это здесь в световом мире ты свободна, вольна. А царство теней не допустит отсрочки. Промедлив, мы согрешим, и никакие оправданья не помогут.»
И решилась тогда Хуан. Велела дочери нагреть воды и после омовения, пред Буддою представ, ноги по уставу сложив, молча села. Душою подлинной предстала Хуан перед владыкой Яньло.
Поет на мотив «Осень над Чуской рекой»:
Жизнь — как молнии вспышка, как сон по утру. Человек пред кончиной — свеча на ветру. Уже встретила я государя Яньло, В дальний путь собралась, одеянье бело. С Ностальгической башни[1404] взгляну я назад. Как терзаюсь слезами родимых ребят! Вы в льняных поясах и в простом одеяньи Бейте в гонги, готовьте мой гроб к отпеванью. Произносит, как прозу:[1405]
Оставим в стороне то, как страдал Линфан.
Расскажем об идущей в мир теней Хуан.
Достигла адских берегов Най-хэ реки.
