— Ладно, пока возьму, — сказал он. — А насчет вас я с ним при первом же свидании поговорю. О результатах сообщу через посыльного.
Подали чай. Цзин откланялся и, поблагодарив Симэня, ушел.
— Если кто без меня пожалует с визитом, карточку прими, а за мной не приезжайте, — наказывал Пинъаню Симэнь. — Четверых солдат у ворот поставь.
С этими словами он вскочил на коня и отбыл к Цай Сю. Его сопровождал Циньтун.
А теперь расскажем про Юйсяо, горничную Юэнян. Отправив Симэня, она пошла к Пань Цзиньлянь.
— Что же вы, матушка, вчера так скоро ушли? — спрашивала она Цзиньлянь. — А мы до поздней ночи засиделись. Мать Сюэ читала «Драгоценный свиток о праведной Хуан», потом матушка Вторая чаем угощала, а матушка Третья распорядилась принести вина и закусок. Гуйцзе и Шэнь Вторая по очереди пели. Только в третью ночную стражу разошлись. И чего только про вас не говорила моя хозяйка! Вы, говорит, как услыхали, что у батюшки гости разошлись, так сразу к себе бросились. Вот, говорит, как она его держит. Уж и в день рождения Третьей к себе завлекает. А матушка Третья и отвечает: «Не стану я перед людьми позориться. Не собираюсь с ней, — это с вами, матушка, — тягаться. Нас вон сколько: к которой пожелает, к той пусть и идет».
— Ну вот! — воскликнула Цзиньлянь. — Они совсем ослепли, что ли? Ну скажи, ночевал он у меня сегодня или нет? А попробуй ты им объясни, нехороша будешь.
— Хозяин к матушке Шестой в покои все время ходит, — подтвердила Юйсяо. — Но к кому? Ведь матушки Шестой давно нет.
— Цыпленок не мочится, и все ж нужду справляет, — заметила Цзиньлянь. — Одна умерла, другая гнездо заняла.
— А как разгневалась на вас моя хозяйка! — продолжала Юйсяо. — Почему, мол, вы у батюшки шубу попросили, а ей ни слова. Когда батюшка ей ключи принес, она ему выговор сделала: «Когда сестрица Ли скончалась, ты ворчал, горничных и служанок ее велел на месте оставить. Давно ли это было? И вот, ни слова не говоря, уж и шубу ее любимую другим отдаешь». А батюшка ей объясняет: «Ей ведь одеть нечего». «Как так нечего? — спрашивает она. — а почему заложенную не хочет? Ей, видишь ли, вот эту вынь да положь. Умерла сестрица, так у нее глаза разгорелись на ее добро? А будь сестрица жива, наверно как- нибудь обошлась бы.»
— Это я вам, матушка, по секрету сказала, — заключила Юйсяо, — до вашего сведения довела, а вы уж меня не выдавайте. Гуйцзе сегодня ушла, хозяйка к выезду готовиться. Хотела с супругой У Старшего Сюээ оставить, но батюшка не согласился. Все, говорит, в гости пойдете. Так что, вы, матушка, тоже будьте готовы.
С этими словами Юйсяо и ушла.
Цзиньлянь села перед туалетным зеркалом, украсила прическу цветами и бирюзой, попудрилась и нарумянилась, потом послала Чуньмэй к Юйлоу узнать, какого цвета платье одеть.
— Ведь батюшка велит траур соблюдать, — говорила горничной Юйлоу, — значит, все будут одеты скромно. Будут бледные тона.
Решено было, что каждая украсит прическу белой сеткой и бледно-голубым с золотой ниткой газовым платком, который будет держать жемчужный ободок, а на себя оденет кофту с застежкой из тканного с золотом атласа и голубую атласную юбку. Только У Юэнян, помимо жемчужного ободка, венчала себя белой газовой шапочкой, отороченной выдровым мехом. Шапочку сверху украшала золотая дуга. В ушах у нее сверкали серьги с заморскими жемчужинами. На ней была кофта цвета алоэ с пестрым нагрудником и расшитая золотом зеленая юбка. Ее ожидал большой паланкин, остальным предназначались малые. Паланкины обогревались медными жаровнями. Сопровождали их Ван Цзин, Цитун и Лайань. Солдаты окриками разгоняли с дороги зевак. Распростившись с женой У Старшего, монахинями и мамашей Пань женщины отбыли к Ин Боцзюэ, где справляли месяц со дня рождения его сына, но ни о том пойдет наш рассказ.
Жуи и Инчунь между тем накрыли стол. Кроме кушаний, которые остались от пировавшего накануне Симэня, они поставили кувшин цзиньхуаского вина, налили из жбана кувшин виноградного и в полдень пригласили мамашу Пань и Чуньмэй.
Пела им барышня Юй. Угощение было в самом разгаре. И надо же было тому случиться!
— Барышня Шэнь, говорят, уж очень хорошо поет на мотив «Повесила портрет», — сказала вдруг Чуньмэй. — Сходили бы за ней. Пусть споет.
Только Инчунь хотела послать за певицей Сючунь, как к ним вошел Чуньхун и встал погреться у жаровни.
— А ты что ж, арестантская твоя душа, матушек не сопровождал? — спросила его Чуньмэй.
— Батюшка Ван Цзина послал, — отвечал Чуньхун. — Меня за домом оставил присматривать.
— Замерз, должно быть, разбойник, а? Погреться пришел? — спрашивала Чуньмэй и крикнула Инчунь. — Налей-ка ему чарку. А ты пей и ступай Шэнь Вторую позови. Скажи, что я велела ей прийти бабушке спеть.
Чуньхун осушил чарку и поторопился в дальние покои.
Тем временем жена У Старшего, монахини и Юйсяо, а за компанию с ними и певица Шэнь пили заваренный с тмином и кунжутом чай. Чуньхун отдернул дверную занавеску и, войдя к ним в комнату, позвал певицу.
— Поди-ка сюда, — сказал он. — Тебя тетушка Старшая петь зовет.
— Тетушка Старшая здесь, — отвечала Шэнь, имея в виду невестку У. — Что, другая объявилась?
— Тетушка Чуньмэй тебя зовет, — пояснил Чуньхун.
— Какая тетушка! Подумаешь! — недоумевала певица. — С чего это я ей понадобилась? Там же барышня Юй, а я тетушке Старшей пою.
— Ничего, пойди спой, потом вернешься, — заметила госпожа У.
Однако певица точно приросла к своему месту. Чуньхун удалился.
— Я звал, она не идет, — объяснил он Чуньмэй. — Они в покоях хозяйки сидят.
— Скажи: я зову, она и придет, — настаивала Чуньмэй.
— Я так и сказал, — подтвердил Чуньхун. — Тетушка Старшая, говорю, тебя зовет, а ей хоть бы что. «Тетушка Старшая, — отвечает, — здесь сидит. Там, говорит, другая что ли объявилась?» Тетушка Чуньмэй, говорю ей. «С каких, — отвечает, — пор она тетушкой заделалась? Звать начала? Занята я, говорит, тетушке Старшей пою». Тут к ней обратилась жена У Старшего и говорит: «Пойди спой, потом вернешься». Но она ни в какую.
Не услышь этого Чуньмэй, все бы шло своим чередом, а тут в ней, казалось, взбунтовались три демона дурных страстей,[1430] гневные духи вырвались из пяти внутренностей и достигли небес. У нее покраснели уши, а потом побагровело все лицо. Ее пытались удержать, но не тут-то было. Чуньмэй вихрем ворвалась в хозяйкины покои и, тыча пальцем, обрушилась с руганью на певицу Шэнь Вторую.
— Как ты говоришь обо мне слуге?! — вопрошала она, — «Еще одна тетушка объявилась? Подумаешь, какая тетушка! С чего это я ей понадобилась?» Ишь какая барыня нашлась! Ее позвать не смей. Конечно, мы же скотина ничтожная. Ты нас ведь из хлева вызволила, в люди вывела. Явилась новая благодетельница! Да кто ты такая есть, сучья дочь? Через сколько рук прошла, шлюха поганая? Давно ли в наш дом вошла и уж заносится, на всех глядит свысока. А чего ты знаешь? Настоящей песни спеть не можешь. Тянет одно и то же: к востоку плетень, к западу плотина. Такую белиберду — лай собачий, и записать-то нельзя. И еще гордится! Да мы не таких певиц слышали. Подумаешь, невидаль какая! Пусть тебя потаскуха Хань Даого расхваливает, нас не удивишь. Как ты ей ни подражай, я тебя не испугалась. И вот что. Убирайся-ка ты отсюда по добру по здорову и чтобы ноги твоей здесь больше не было.
Тут Чуньмэй остановила супруга У Старшего:
— Ну довольно! прекрати сейчас же ругань!
Выведенная из себя певица только глаза таращила, не решаясь перечить Чуньмэй.
