похозяйствовать. А то говорит: счета, мол, вести, подумаешь дело! Только Будде глаза резцом высечь трудно. Давай, говорит, хоть сейчас возьмусь. Вот и пусть делом займется.
— Да не слушай ты, что болтает эта потаскушка! — возражал Симэнь. — Она тебе наговорит, а поручи что посерьезнее, подведет. Нет, вот пройдут приемы, тогда и счета ей передашь, ладно?
— Ишь какой ты умник! А еще говоришь, ее не выделяешь? Вот сам же и проговорился: «после приемов …» Ты, выходит, умри, а делай. Утром причесаться не дадут. Начинается беготня слуг. Один просит — серебра отвесь, другой — разменяй. Всю душу вымотают — зла не хватает. И хоть бы слово доброе услышать. Нет, такого не жди.
— Дитя мое, а помнишь, что гласит поговорка? Кто три года хозяйством правит, на того и дворовый пес лает. — Говоря это, Симэнь осторожно положил ногу Мэн Юйлоу к себе на руку, потом прижал ее к груди. На белоснежной ножке красовались расшитая узорами ярко-красная шелковая туфелька. Он продолжал: — Мне милее всего твои белые ножки. Таких нежных хоть целый свет обыщи не найдешь.
— Вот болтун! — усмехнулась Юйлоу. — Кто твоей лести поверит?! Так уж во всем свете не сыщешь. Сколько угодно и не таких грубых, а понежнее найдется. Смеешься ты надо мной.
— Душа моя! — продолжал Симэнь. — Пусть меня смерть на этом месте застигнет, если я говорю неправду.
— Ну, довольно клятв!
Тем временем Симэнь, вооружившись серебряной подпругой, хотел было приступить к делу.
— Знаю, к чему ты клонишь, — заметила она. — Погоди! Принесла ли горничная что нужно? Кажется, нет. — Юйлоу запустила руку под тюфяк, нащупала шелковый платок и хотела уже положить его под одеяло, но тут заметила подпругу. — Когда ж это ты успел упаковать свой товарец? Убери сейчас же!
Но Симэнь ее не послушался и приступил к делу. Обхватив руками одну ногу женщины, он стал понемногу вставлять и вынимать свой предмет, стремясь полностью окунуться в срамное отверстие. Вскоре начало извергаться семя, из-за чего движения стали сопровождаться звуком, напоминающим чавканье собаки. Юйлоу вытирала жидкость куском шелка, но чем больше она вытирала, тем больше текло.
— Будь поосторожней, милый! — говорила она нежным дрожащим голосом. — Меня последние два дня бели мучили и поясницу ломило.
— Ничего, — успокаивал ее Симэнь, — завтра тебя доктор Жэнь осмотрит, примешь лекарство и пройдет.
Однако, оставим Симэня и Юйлоу с их усладами, а перейдем к У Юэнян.
Юэнян вела беседу со старшей невесткой У и монахинями. Ей рассказали про ругань, с которой Чуньмэй обрушилась на Шэнь Вторую, про то, как плачущей певице даже паланкина не наняли и как госпожа У, не выдержав, наказала Хуатуну проводить ее в дом Хань Даого.
— Но до чего ж груба была Чуньмэй! — воскликнула невестка У. — Когда я попробовала ее урезонить, она еще больше разошлась. И чем ей могла досадить певица? Мне в голову не приходило, что она может себе позволить такую разнузданную брань. Выпила, должно быть, лишнего.
— Да, до этого они впятером у себя пировали, — подтвердила Сяоюй.
— Вот до чего доводит безрассудное попустительство! — не выдержала Юэнян. — Совсем девка от рук отбилась. Скоро на шею сядет. А скажи слово, не понравится. Так она на всех будет бросаться, всех без разбора из дома выгонять начнет. А что мы можем сделать, когда негодница потачку дает? Певица по домам ходит. Возьмет да расскажет. Приятно будет? В доме Симэнь Цина, скажут, хозяйка такие скандалы допускает, что не разберешь, кто у них хозяин, кто слуга. Ведь не служанку обвинят — порядков, мол не знает, а хозяйку. Куда это годится!?
— Не расстраивайся! — уговаривала ее невестка У. — Что поделаешь, если ей зятюшка потакает?
Они удалились в спальню.
На другой день Симэнь с утра отбыл в управу. Цзиньлянь из себя выходила, потому что по вине Юэнян опять упустила день жэнь-цзы. С утра она послала Лайаня за паланкином и отправила свою матушку домой.
Юэнян встала рано. К ней подошли монахини и стали раскланиваться. Хозяйка вручила каждой из них по коробке сладостей к чаю и по пяти цяней серебра, а наставнице Сюэ напомнила о службе, которую та должна будет совершить в первой луне. Сюэ получила лян серебра на благовония, свечи и жертвенные изображения. Для принесения жертв Будде Юэнян обещала ей прислать к концу года ароматного масла, лапши, риса и постные угощения.
Хозяйка угостила монахинь чаем. Помимо старшей невестки У за столом сидели Ли Цзяоэр, Мэн Юйлоу и падчерица.
— Ну как, помогли пилюли? — спросила Юэнян.
— Утром горечью рвало, сейчас полегче стало, — отвечала Юйлоу.
— Сяоюй! — крикнула Юэнян. — Ступай позови бабушку Пань и матушку Пятую.
И Юйсяо направилась прямо в спальню Цзиньлянь.
— А где же бабушка? — спросила она. — Вас с бабушкой к чаю приглашают.
— Я ее утром домой отправила, — пояснила Цзиньлянь.
— И хозяйке ничего не сказали?
— Скучно ей стало, я и проводила, — отвечала Цзиньлянь. — Сколько можно гостить? Побыла и хватит. И дома некому за малышом приглядеть.
— А я копченого мяса и сладких дынь припасла. Хотела бабушку угостить. Вот, передайте ей, матушка.
Юйсяо протянула гостинцы Цюцзюй, и та убрала их в ящик.
— В прошлый раз, как вы ушли, матушка, — начала Юйсяо, — хозяйка чего только на вас батюшке ни наговаривала. Вы, говорит, весь свет смутили, с батюшкой два сапога и оба на левую ногу. Нет, говорит, у вас ни стыда ни совести. Батюшку у себя держите, не даете ему в дальние покои показаться. Потом она велела ему к матушке Третьей на ночь идти. Когда батюшка ушел, она стала на вас жаловаться тетушке У и монахиням. Распустила, говорит, свою Чуньмэй. Никаких порядков не признает, на Шэнь Вторую набросилась. Батюшка собирается лян серебра певице послать от стыда.
Цзиньлянь приняла к сведению все, что ей подробно доложила Юйсяо.
— Бабушку с утра домой отправили, — объявила хозяйке воротившаяся Юйсяо. — А матушка Пятая сейчас придет.
— Вот видишь? — глядя в сторону невестки У, заговорила Юэнян. — Стоило мне вчера ей слово сказать, как она уж гонор выказала. Извольте, матушку домой отослала, а мне ни слова. Вот и догадайся попробуй., что у нее на уме. Какой еще фортель выкинет?
Цзиньлянь между тем подкралась к гостиной и, встав за дверной занавеской, долго подслушивала, потом ворвалась в комнату и начала допрашивать Юэнян:
— Я, говоришь, мать домой отослала? Я мужа у себя держу, да?
— А кто же! — подтвердила хозяйка. — А в чем дело? Хозяин после поездки в столицу от тебя не выходит. Хоть бы тень его показалась в дальних покоях. Выходит, только ты ему жена, а остальные никто? Может, другие твоих проделок не ведают, но я-то знаю. Вот и случай с Ли Гуйцзе. Невестушка спрашивает меня, почему, мол, Гуйцзе день погостила и ушла. За что, дескать, на нее зятюшка серчает. Кто его знает, отвечаю. И тут ты со своим языком вылезаешь: «я-то, мол, знаю». Да и как тебе не знать?! Ты же его от себя ни на шаг не отпускаешь.
— Его никто не держит, — не уступала Цзиньлянь. — Он сам ко мне ходит. Может, еще скажете, я его на цепь посадила? Нет, я себе такого не позволю.
— Ты не позволишь! — продолжала Юэнян. — А как ты вела себя вчера? Он сидел у меня тихо и мирно, так ты ворвалась как настоящая смутьянка. Зачем к себе зазывала, а? Говори! Муж — опора наша и поддержка. Он ради нас старается. Чего он дурного сделал, я тебя спрашиваю. За что его на цепь сажать собираешься, а? Бессовестная! Нет у тебя уважения к человеку! Долго я терпела, долго молчала, но ты вынуждаешь говорить. Выпросила украдкой шубу, вырядилась и хоть бы зашла сказаться. И так во всем. У нас не вертеп какой-нибудь. Да и заправиле подчиняются. А тут прислуга на господском месте оказалась — кот с мышью спит. Виданное ли дело! Ты же сама ее распустила, вот она и распоясалась — на людей кидается. И ты ж ее укрываешь и выгораживаешь.
