— При чем тут горничная? Это я тебе помешала, так и скажи. Только я тоже одна-одинешенька. А шубу, верно, выпросила. Но хозяин не ради меня одной кладовую открывал. И остальным шубы доставали. Так что же молчишь? Я горничную распустила, ну и что ж? Я мужу радость доставляю. Это, по-твоему, тоже распутство?
Цзиньлянь задела Юэнян за живое.
— Может, ты скажешь, я распутна? — воскликнула Юэнян, и лицо ее побагровело. — Меня, как полагается, девушкой выдали, а не бабой замужней. Я женщина порядочная, за мужчинами не увивалась. Распутна та, кто без стыда и совести с чужими мужьями кокетничает …
Тут выступила вперед невестка У.
— Золовушка, успокойся, уймись! — уговаривала она Юэнян.
— Одного мужа в гроб вогнала, за другого взялась? — не унималась хозяйка, желая высказать все, что накипело.
— Ну и ну! — вступилась Юйлоу. — Что с вами, матушка?! И нас в покое не оставили — решили одной розгой по всем пройтись? — Она обернулась к Цзиньлянь: — А ты уступи Старшей, зачем отговариваться. Хватит вам препираться!
— В драке кулаков не жалеют, в ссоре слов не выбирают, — заметила госпожа У. — Своей руганью вы родных в неловкое положение ставите. Если ты меня не послушаешься, золовушка, не обижайся. Я носилки велю подать и домой уйду.
Ли Цзяоэр тут же уговорила невестку остаться.
Устыженная Цзиньлянь упала посреди гостиной. Она билась головой об пол, била себя по щекам и громко рыдала. У нее выпали шпильки и сбилась прическа.
— Хоть бы умереть мне! — вопила она. — Кому нужна такая жизнь! Раз тебя по всем правилам выдавали, а я мужа захватила, в чем же дело! Вот вернется сам, пусть разводную дает, и я уйду. Бери его себе, только попомни, тебе мое место все равно не занять.
— Вот смутьянка! — кричала Юэнян. — Ты ей слово, а она целые потоки изрыгает. Так будешь на полу валяться, чтобы потом на меня свалить, да! Ждешь, пока хозяин появится? Надеешься его со мной поссорить? Вытворяй, что хочешь, не испугалась!
— Да уж где мне с тобой, порядочной и непорочной, сравняться!
— Да, порядочная и непорочная! — с еще большим гневом воскликнула Юэнян. — Я любовников не завожу.
— А кто заводит? — вопрошала Цзиньлянь. — Ну, хоть одного мне назови!
Предвидя возможный исход разгоревшейся брани, Юйлоу подошла к Цзиньлянь и попыталась ее поднять.
— Пойдем! — говорила она. — Нехорошо так! Нельзя так расходиться. Наставниц постыдилась бы. Вставай. Я тебя провожу.
Но Цзиньлянь не собиралась вставать с пола. Тогда Юйлоу помогла Юйсяо, и они проводили Цзиньлянь к себе.
Тем временем старшая невестка У уговаривала Юэнян:
— Разве тебе, золовушка, в твоем-то положении можно так раздражаться! И ведь из-за пустяка. Когда меж вами, сестры, царит мир и согласие, мне гостить у вас — одно удовольствие. Когда же ругань затеваете и к советам не прислушиваетесь, это никуда не годится.
Во время ссоры монахини отправили послушниц полакомиться сладостями, а сами, завернув коробки с подарками, поднялись из-за стола и попрощались с Юэнян.
— Не обессудьте, не взыщите, наставницы милосердные! — говорила им Юэнян.
— Что вы, бодхисаттва! — уверяла ее монахиня Сюэ. — Будьте покойны! Очага без дыма не бывает. В сердце всегда теплится невидимый огонек, а стоит пошевелить — и задымит. Друг дружке уступать надобно, тогда и жизнь пойдет на лад. Как предписано буддийским законом: охлади сердце, чтобы уподобилось оно ладье одинокой, что недвижно стоит на причале. Очисти престол души и откроется путь к просветлению. Если же ослабишь путы, отомкнешь замки, то пусть хоть тьмою снизойдут духи-хранители с ваджрами, им тебя не спасти. Человек должен обуздать страсти и пыл. Будда и патриархи именно с этого начали подвижничество. Мы пошли. Простите нас, бодхисаттва, за беспокойство и живите по-хорошему.
Монахини поклонились. Юэнян ответила им поклонами.
— С пустыми руками отпускаю вас, наставницы милосердные, — говорила она. — Не обессудьте. Я к вам слугу с гостинцами направлю.
Юэнян обратилась к падчерице и Ли Цзяоэр:
— Проводите наставниц. Собаку подержите.
Когда монахини ушли, Юэнян присоединилась к невестке У и остальным.
— Глядите! — говорила она. — Руки совсем онемели. А до чего холодные! Кроме чаю с утра крошки в рот не брала.
— Как я тебя, золовушка, уговаривала, — вставила невестка, — не волнуйся, не горячись! Нет, ты меня не хотела слушать. А тебе время подходит. Разве так можно!
— Но ты же, невестушка, сама очевидица, — продолжала хозяйка. — Разве я ругань начала? Зачем перекладывать с больной головы на здоровую? Я всегда уступаю, только мне никто не уступит. Мужа захватила и держит. Они с горничной заодно. Что они там у себя вытворяют, другим и в голову не придет. Женщина, а ни стыда ни совести. Себя она не видит, других распутными обзывает. Бывало, сестрице Ли житья не давала, целыми днями ругалась. И чего она только на нее ни наговаривала. Все у нее виноваты, только сама она невинна, как святая. Коварства и вероломства в ней хоть отбавляй. Словом, зверь в человеческом обличии. Она никаких доводов не признает, а клятвами огорошит любого. Но я за ней слежу, глаз не спускаю. И что ее ждет впереди? Вот при вас ведь дело было. Я, по-хорошему, чай приготовила, ее матушку к столу ждала, так она, видите ли, ни слова не говоря, домой отправила. Она спит и видит с кем бы поругаться. Подкрасться под двери и подслушать! Это еще что за новость!? Да кто тебя испугался! Наговаривай мужу сколько влезет. Разойдемся, и дело с концом.
— Я все время у печи стояла, — заговорила Сяоюй. — Когда матушка Пятая могла подойти? Я и шагов-то ее не слыхала.
— Она нарочно войлочные туфли обувает, — пояснила Сюээ. — Ступает как приведение, чтобы шагов не слышали. А вспомните, когда она к нам пришла. Сколько мне крови попортила! И чего только про меня не наговаривала! Из-за нее меня хозяин не раз бил. А вы тогда, матушка, меня винили.
— Ей человека живьем закопать — дело привычное, — подтвердила Юэнян. — Теперь она меня доконать решила. Видала, как она головой об пол билась, истерику закатывала? Это она чтоб хозяин узнал, чтобы меня унизить.
— Напрасно вы так говорите, матушка, — заметила Ли Цзяоэр. — Ей свет не перевернуть.
— Плохо ты ее знаешь, — продолжала Юэнян. — Это же оборотень, лиса девятихвостовая. С такой, как я, она в два счета разделается, не таких приканчивала. Ты вот сама из певиц и у нас не первый год, а подобных выходок себе не позволяешь. Врывается вчера ко мне и заявляет хозяину: «Ты идешь или нет? Я пошла». Как будто хозяин только ей одной и принадлежит. Захватила его и ни в какую. Так это меня разозлило! Он после поездки в столицу ни разу в дальних покоях не был. Даже к той, у кого день рождения, идти не дает. Ей палец в рот не клади — всю руку отхватит.
— Крепись, золовушка, — уговаривала ее госпожа У. — Слабая ты и болезная. Зачем так к сердцу принимаешь? Пусть делает, как знает. А будешь за других стараться, себе врагов наживешь.
Юйсяо накрыла на стол, но Юэнян даже не коснулась еды.
— Голова у меня болит и тошнота подступает, — сказала она и велела Юйсяо постелить на кане: — Я прилягу. — Она обернулась к Ли Цзяоэр: — А ты покушай со сношенькой за компанию.
Барышня Юй собралась домой. Хозяйка велела положить ей в коробку сладостей и наградила ее пятью цянями серебра.
Симэнь Цин после допроса грабителей вернулся к обеду. Только он переступил порог, как от коменданта Цзина явился слуга за ответом.
— Передай батюшке мою сердечную благодарность за ценные подношения, — наказывал слуге Симэнь. — Но к чему было тратиться? Забирай-ка их назад. Когда удастся дело сделать, тогда другой вопрос.
